Глава 1 – Сценарий

ЧАСТЬ II

г. Гуанахуато (Мексика)

Утро наступало в городе Гуанахуато медленно, словно нехотя. Первые лучи солнца, робкие и золотистые, скользили по городку расположенному в горной долине. По его  извилистым узким улочкам, где жилые дома тесно прилегали друг к другу. Все постройки традиционно были выкрашены в сочные цвета самых различных оттенков, что придавало облику города неповторимое очарование и колорит. Город просыпался не сразу – сначала запели петухи где-то в дальних ранчо, потом заскрипели ставни, открывая потемневшие от времени деревянные балконы, и лишь затем улицы наполнились запахом свежего «Пан дульсе» и звоном церковных колоколов Собора Нуэстра-Сеньора-де-Гуанахуато.

На центральной площади Пласа-де-ла-Пас ещё царила тишина, лишь фонтаны журчали в унисон с ветром. Но вот в переулках зазвучали первые шаги – особенно ранние пташки из многочисленных торговцев фруктами и пиньятами, а так же пекари тех самых «Пан дульсе» спешили на свои рабочие места. Гуанахуато потягивался, как кот на солнце, сбрасывая сонную дрему.
На одной из улочек вымощенной круглой речной галькой, расположился небольшой домик в два этажа, выкрашенный в густой терракотовый цвет. Стены его были неровные, будто вылепленные руками, а не построенные – время и влажный горный воздух слегка скруглили углы, придав дому мягкость, почти человеческую теплоту.
Над входом красовался кованый фонарь, его черное кружево отбрасывало причудливые тени на стену по вечерам. А по утрам, когда солнце поднималось выше крыш, свет просачивался сквозь ставни второго этажа – там была небольшая деревянная галерея, уставленная глиняными горшками с алыми геранями. Их сочные лепестки казались еще ярче на фоне выцветшей от солнца краски.
Внутри – прохлада, толстые стены хранили тишину. Однако из кухни уже доносился запах свежесваренного кофе и блинчиков – хозяйка, донья Луиза Контрерас, уже вовсю готовила завтрак. Ей было слегка за шестьдесят, но возраст отнюдь не испортил прекрасные черты лица, той красавицы, которой она была с юности. Словно дорогое вино она старела красиво, сохранив в своих голубых глазах искорки живого ума и непосредственности. И до сих пор сохранила в себе умение звонко и искренне смеяться, несмотря на удары судьбы, которые оставили следы на жизни, но не очерствили её душу.
Она накрывала на стол, как всегда, на троих: для себя, дочери Макарены и внучки Пилар. Донья Луиза расставляла на столе три керамические тарелки с выцветшими от времени орнаментами по краям – те самые, что когда-то подарили им с мужем на свадьбу её родители. Движения женщины были неторопливы и полны особого ритуала. В воздухе витал аромат блинчиков, которые так обожала Пилар, уплетая их с густой сгущёнкой, а Макарена ворчала, что это чистый яд для зубов, но всё равно украдкой брала сама. Донья Луиза улыбнулась, они были её семьей. Взрослая дочь, которая уже много лет подряд исполняла роль главы семьи, зарабатывая на жизнь для них троих. С того момента как не стало мужа доньи Луизы. С того момента, как он предпочел уйти в другой мир, оставив своих девочек одних. В тот момент Луиза оказалась не готова к такому повороту, она всегда была зависима от тех кто находился с ней рядом. Вначале от родителей, которые излишне опекали единственную дочь, затем от мужа, который влюбился без памяти в беззаботную хохотушку блондинку с невероятными голубыми глазами. Но после его смерти, мир Луизы рухнул, а руки опустились. И лишь благодаря стойкому характеру Макарены им удалось выжить, даже тогда, когда последовал новый удар – побег Астрид. Уход младшей дочери ударил по душе Луизы едва ли не сильнее, чем смерть мужа. Так десять лет назад Луиза и Макарена остались одни с семилетней малышкой Пилар на руках. И не было никого, кто мог бы им помочь. Отец Пилар бросил Макарену сразу, как узнал о её беременности. Знакомые и друзья семьи отвернулись, в тот момент, когда Эдуардо арестовали. Ведь все вокруг поверили в то, что именно Эдуардо украл алмазы с ювелирной фабрики, где много лет честно трудился. Но тогда ни у кого не возникло сомнений – он вор. Это клеймо поставили не только на Эдуардо, но и на его семье. Так что даже старый друг семьи Хорхе Аренас, работающий на той же фабрике, ничего не смог сделать. Когда же Эдуардо покончил с собой в тюрьме, стало совсем туго. В этот момент Хорхе протянул им руку помощи, на свой страх и риск взяв Макарену на работу в свой цех, хоть и понимал, что окружающие будут против такого решения, прекрасно зная, ЧЬЯ она дочь.
Луиза вынырнула из нахлынувших воспоминаний, когда на пороге появилась её дочь. В это утро, как и во все предыдущие Макарена была верна себе: кудрявые непослушные светлые волосы небрежно спадали по плечам, образуя настоящую гриву вокруг красивого, но чуть осунувшегося бледного лица, на котором выделялись глаза… Карие, глубокие, словно крепкий кофе. Временами в них ещё можно было разглядеть ту девушку, что когда-то мечтала и верила в светлое будущее, но теперь их чаще затеняет тяжелый взгляд – привычный, усталый. Впрочем на самом дне её души, тщательно скрытая от посторонних глаз ещё скрывалась та девушка – мягкая, отзывчивая, способная на нежность. Но годы, проведённые в бесконечной тяготе быта, заботы о матери и дочери, необходимости быть сильной, когда никто не подставляет плечо, сделали её строгой. Красивые губы привычно сжаты в тонкую ниточку, и лишь иногда их трогает мимолетная улыбка, когда она смотрит на своих родных – мать и дочь.
– Доброе утро, мама.  – Поцеловав мать в щеку, Макарена устроилась за столом. – Пилар ещё не спускалась?
– Нет. Вчера Пилар вернулась домой с очередной книгой про «настоящую любовь». Вероятно опять до рассвета читала. – В её голосе звучала тёплая снисходительность.
Макарена закатила глаза, но в уголках губ дрогнула тень улыбки.
– Драма про вечную любовь с плохим концом, как у Шекспира?
– Нет, – Луиза улыбнулась. – На этот раз что-то про первую любовь, музыку и… кажется путешествия.
Пилар появилась на лестнице, как вихрь – коротенькая клетчатая юбочка плясала в такт энергичным движениям, белый топ деликатно подчеркивал девичьи формы, а джинсовая курточка придавала образу несколько бунтарский вид. В руках она держала красный рюкзак.

– А вот и я! – объявила девушка, устраиваясь на своём месте.
– Пилар, неужели так сложно не опаздывать к завтраку? – строго глядя на дочь, поинтересовалась Макарена. – Я тысячу раз просила тебя не засиживаться до ночи с книгами. И ладно бы ты читала что-то стоящее, а то какие-то бестолковые бульварные романчики. Они дурят тебе голову выдумками о том, чего не бывает.
– Чего не бывает, мама? Любви? Чувств? Эмоций? – ничуть не испугавшись сурового тона матери, парировала девушка. – Это всё есть, и это не глупости. Просто кто-то решил выключить всё живое из своей жизни. Но я так не хочу.
– Что ты сказала?!
Угрожающе начала Макарена, но рука матери нашла её кисть покоящуюся на столе, и тихонько сжала её:
– Девочки, не ссорьтесь. – Миролюбиво прервала назревающую бурю Луиза. – Ни к чему портить такой чудный день. Тем более что в чем-то каждая из вас права.
Она лукаво подмигнула внучке. На что та тихо прыснула. Макарена же только закатила глаза, её беспокоила излишняя романтичность дочери, как и то, что мать активно это поддерживала. Макарена не понимала, почему Луиза так беззаботно потакает Пилар, тем самым подпитывая нелепые радужные фантазии внучки. Ведь мать не могла забыть, что когда-то и сама Макарена была такой же как Пилар – доверчивой, и жаждущей любви, и как жестоко её обманул отец Пилар. Но мать словно вычеркнула это всё из своей памяти. Но не Макарена.
В дверь постучали.
– Ну, вот, это Макс. Уже пора ехать! А ты ещё не поела, зато успела со мной поперепираться. – Не преминула упрекнуть дочь, Макарена, направляясь к двери. – Теперь поедешь в школу голодной.   
Открыв дверь, она увидела на пороге, залитом утренним солнцем Макса. Старого друга, соседа и коллегу с ювелирной фабрики.
Он вошёл в прихожую, будто внося с собой заряд летнего ветра. Высокий, поджарый, с кожей цвета тёмного мёда и такими тёмными глазами, что они казались бездонными. А ещё – с той самой лучезарной, располагающей улыбкой, которая заставляла женщин постарше вздыхать, а помоложе – таять.
– Привет, Мака! Вы готовы? – голос его был тёплым и немного хрипловатым. Лёгким, привычным движением он коснулся губами её щеки.   
– Почти. Осталось лишь уговорить местную принцессу доесть завтрак, – кивнула Макарена в сторону кухни.
– А я уже всё! – просияла Пилар, влетая в прихожую. Её восторженный взгляд был прикован к Максу.
Из кухни тут же появилась Луиза, вытирая руки о фартук.
– Максимилиано! Сколько раз говорить – заходи к нам позавтракать по-человечески! Не может же мужчина жить на одних бутербродах. Пойдём, я тебе блинчиков подогрею, кофе свежий!
Лицо женщины светилось материнской заботой. Макс изящно поймал её руку, склонился и с театральным почтением прикоснулся к ней губами.
– Донья Луиза, ваш завтрак – это искусство, ради которого стоит жить в этом бренном мире. Но сегодня, увы, опаздывать никак нельзя.
Луиза засмущалась, отмахнулась, но щёки её покрыл румянец. Пилар, наблюдавшая за этой сценой с обожанием, прошептала матери, та как раз проходила мимо с тарелкой:
– Мама, я не понимаю… Почему ты ещё не вышла за него замуж. Он прекрасен.
– Бери свой рюкзак, и иди на выход, молча. – Так же тихо зашипела на девушку Макарена. Та лишь обиженно надула губы и потопала собираться.
И всё же, пока Макс в шутку уговаривал Луизу оставить блинчики «на вечер после победы над трудовым фронтом», Макарена бросила на него короткий, оценивающий взгляд. Мысль, знакомая и почти стёршаяся от частого использования, шевельнулась в глубине: «Как было бы легко… Сильный, знакомый, рядом. Разделил бы тяготы, дал бы плечо, стал бы стеной».
Но она тут же поймала себя на этом. Макс не был стеной. Он был тёплым, ярким, неуловимым ветром, который закружит, обнимет и умчится на поиски новых впечатлений. Он слишком любил женщин во множественном числе, свою независимость и лёгкость бытия. А она, Макарена, уже пережила одну сказку с печальным концом. Она научилась тащить свою ношу сама. И самое страшное было даже не вновь обжечься, а потерять единственного друга, который умел смешить её по утрам, и чья улыбка была таким же привычным и нужным элементом жизни, как этот старый дом. 
– Ну что мы едем? – перебил её мысли Макс, уже державший в руках её сумку и протягивающий лёгкую куртку. В его взгляде читалась беззаботная готовность к новому дню, в котором не было места её тихим, усталым сомнениям.
– Да, – кивнула Макарена, натянуто улыбнувшись, и шагнула за порог, в солнечное утро, где он был просто другом. И это было безопасно. Это было всё, что она могла себе позволить.

Дорога до школы Пилар пролетела в лёгком, почти воздушном потоке болтовни. На заднем сиденье Пилар весело щебетала, рассказывая Максу обо всё на свете. О школьных новостях, одноклассниках, учителях. И ещё невероятном количестве всего того, что занимало её. Макс, как всегда, ловил этот ритм, поддакивая, подшучивая, задавая вопросы – делая это так естественно, будто его всё это занимало не меньше чем его юную собеседницу.
Макарена молчала.
Она сидела рядом с ним на переднем сиденье, смотрела в окно на мелькающие дома и чувствовала, как её тишина становится плотной, заметной, словно второй пассажир в тесном салоне машины. Веселье сзади казалось далёким и немного чужим.
Когда машина мягко остановилась у школьного крыльца, Пилар бросив на прощание «Пока-пока!», выпорхнула и растворилась в толпе сверстников. Макс плавно тронулся с места, вырулил на основную дорогу. Он вдруг сделался серьезным, его пальцы постукивали по рулю в невесёлом, нервном ритме, контрастирующем с его недавней беззаботностью. Он молчал несколько долгих секунд, а потом всё же сказал:
– Ты слышала новость?
– Какую? – непонимающе нахмурилась Макарена, с трудом выныривая из потока своих мыслей.
– Значит, он тебе не сказал… – протянул Макс, и в его голосе прозвучала не характерная для него тяжесть.
Ледяная тонкая трещина пробежала по спокойствию Макарены. – Ты о чем? Кто и что должен был мне сказать?
Макс крепче сжал руль, взгляд его устремился на дорогу, будто он искал там нужные слова.
– Хорхе. Его увольняют. Точнее, «отправляют на заслуженный отдых». Но по сути-то – одно и то же.
Слова повисли в воздухе, а затем обрушились на Макарену с физической силой.
– Что?.. – вырвалось у нее тихим, перехваченным шепотом. Вся кровь отхлынула от лица, оставив кожу мертвенно-бледной. В ушах зазвенело.

Хорхе Аренас. Человек-скала. Когда-то лучший друг отца, а после той страшной истории – единственная опора, оставшаяся от прежней жизни. Много лет назад – ОН, начальник цеха, рискнул всем, взяв на фабрику дочь осужденного за кражу алмазов. Знал, что на него самого будут косо смотреть. Но видел перед собой не тень преступления, а отчаявшуюся девушку с маленьким ребенком на руках и матерью-домохозяйкой – единственную кормилицу в семье.
Потом он стал директором. И под его надежной защитой Макарена наконец смогла выдохнуть. Да, работала за двоих, чтобы доказать всем и самой себе, что чего-то стоит, и страх внезапного увольнения по надуманной причине постепенно отступил. Десять лет. Казалось, прошлое похоронено, а Хорхе – вечная, незыблемая часть ее мира.
И вот – новый удар.
– Но… почему? – ее голос дрогнул, в глазах плеснулись отчаяние и неверие. – Его действительно могут уволить?
– Не знаю, – честно признался Макс, и на его лице отразилась беспомощность. – Сам не поверил, когда услышал. Думаю, сегодня на фабрике все подробности всплывут. И тогда…
Он не договорил, но она поняла.
И тогда начнется новая жизнь. Без его защиты.
Машина мчалась к фабрике, но Макарена уже не видела дороги. Она видела лишь пустоту, зияющую там, где еще вчера была ее хрупкая, но такая важная безопасность.

****
Мехико
Этим утром Астрид проснулась необычайно рано для себя. Часы показывали около семи, но от сна не осталось и следа. Хавьера рядом не было. Любовник никогда не оставался на ночь, после секса неизменно уезжая домой. К жене. Астрид иногда думала: его жена и правда верит, что он засиживается в офисе? Или ей просто всё равно? Не то, чтобы её всерьез занимала эта тема – скорее ей было просто интересно, что движет той женщиной. Любит ли она его? Или, как и сама Астрид, просто держится за его деньги и связи? Был ли у Хавьера хоть один человек, которому он был действительно дорог? Его дочь, насколько знала Астрид, сбежала из отчего дома во Францию при первой же возможности и не появлялась. Получалось, Хавьер был безумно одинок в своём богатстве – почти как она. Но она честно признавалась себе: делить с ним это одиночество она не хочет. Эмоционально они были чужими. Их связывало только тело.
Пока кофемашина варила крепкий кофе, пока завтракала, Астрид всё смотрела на часы. Хавьер обещал, что утром свяжется с руководством киностудии, с которой у Астрид был подписан эксклюзивный контракт, и обо всё договорится. Но как же медленно тянулось время. Вот часы показывают восемь. Вот девять. Вот стрелка издевательски медленно подползает к цифре десять. А она всё ходила по огромному пентхаусу, не зная, куда себя деть, листая ленту соцсетей и ничего не видя. Он позвонил только в половине двенадцатого.
– Да! – сорвалось у неё в трубку слишком резко.
– Вижу, ты ждала моего звонка. – Насмешливо отозвался Хавьер, от которого очевидно не укрылось её возбуждение. – Интересно, ты когда-нибудь ждёшь моего звонка с таким же нетерпением просто так? Не тогда, когда тебе что-то нужно?...
– Хавьер, я всегда жду твоего звонка. – Как можно более ласково проворковала она, стараясь скрыть за сладостью, раздражение.
– Ну, да, конечно. – Хмыкнул он. – Ладно, ближе к делу. Я обо всём договорился, тебя ждут в студии. Проекту быть.
– Ты лучший! Я тебя обожаю! – взорвалась она победным, ликующим восторгом. – Поверь, ты не пожалеешь.
– Надеюсь. – Бросил он и разъединился.
Быстро одевшись, Астрид отправилась в студию.
Такси, жёлтое, как спелый манго, рвануло в сторону студии. Астрид откинулась на сиденье, но её пальцы выбивали нервную дробь по потёртому бархату. Мехико за окном был огненным водоворотом: слепящее солнце, неоновая реклама, продавцы кукурузы в дыму мангалов, рев машин. Но для Астрид это был лишь размытый фон. Внутри неё всё вибрировало от напряжения. То, что она собиралась сделать одновременно пугало и манило. Это не просто сериал – это её история. Скрытая правда которую узнают только те, кто был участником прошлых событий. От этой мысли по коже пробежали мурашки – смесь эйфории и животного страха.
Студия встретила её приятной прохладой, в противовес уличному пеклу. Молоденькая секретарша в излишне коротеньком платье и с полным безразличием на лице проводила актрису в кабинет генерального директора.
Эмилио Мартинес, мужчина за пятьдесят, в джинсах и белой футболке, развалился в кресле за столом из красного дерева. Его улыбка была широкой и безупречной, как у телеведущего. Но глаза – тёмные, быстрые, как у ящерицы, – оставались холодными и оценивающими.
– Астрид, королева наша! – широко улыбнулся он, впрочем, глаза остались холодными, равнодушными. – Проходи, присаживайся.
Он жестом пригласил её сесть, не вставая из-за стола. Когда актриса устроилась в кресле напротив, он улыбнулся ещё шире.
– Выглядишь как всегда роскошно, и как только тебе это удается.
– Спасибо. – Нетерпеливо отозвалась Астрид, не желая поддерживать эту бессмысленную светскую болтовню. – Эмилио, так что вы думаете по поводу моего проекта?
– Проект. Да. – Кивнул мужчина, откидываясь в кресле. – Хавьер звонил мне. Идея мне кажется перспективной, и, в общем и целом я не против, тем более что спонсор у нас, как я понимаю есть. К тому же с твоей популярностью, зрители придут в восторг, когда узнают, что ты не только сыграешь главную роль, но и сама написала сценарий.
Астрид видела, как насмешливо блеснули его глаза, но предпочла не акцентировать на этом внимание. В конце концов, разговор с ним был всего лишь очередным этапом на пути к тому, что ей было нужно. К тому же это была правда – Хавьер покупал этот проект для неё.
– Так значит, вы готовы дать старт проекту?
– Конечно. Думаю это будет интересно. Присылай сценарий, мы займемся его редакцией, обсудим детали. Опять же устроим кастинг.

Довольная Астрид согласно кивала, ликуя в душе. Как же легко всё получалось!
– И чтобы всё прошло на высшем уровне режиссёром проекта будет... Уго Торрес.
Мир Астрид рухнул беззвучно. Воздух вырвало из лёгких. Уго Торрес. Само имя обожгло, как удар током.
В памяти вспыхнули кадры: два года назад, кастинг. Взгляд Уго поверх очков – пренебрежительный, скучающий, пока она читала монолог. Астрид до сих пор помнила и его панибратские объятия и смех с Валерией Грубер, когда та заявилась прямо на её пробы, а потом и вовсе под ручку удалилась с Уго. На следующий же день Астрид узнала, что на главную роль утвердили Валерию. Сказать, что она была в ярости это не сказать ничего! После этого началась война. Тогда Астрид согласилась на первый попавшийся проект, её основными условиями были главная роль и прайм в одно время с сериалом Уго. Так они и шли: её сериал против его, битва рейтингов, грязные утки в прессе, и даже её фейковый роман с коллегой, который она провернула с одобрения Хавьера.
Она тогда выиграла. Но Уго этого не простил. И она – ему. Это была взаимная, ледяная ненависть.
– Что... что вы сказали? – её голос стал тихим и хриплым.
– Уго Торрес возглавит проект, – повторил Эмилио, с наслаждением наблюдая, как румянец слетает с её щёк. – Это решение Хавьера. Он хочет быть уверен в результате. А Уго – профессионал.
Астрид почти физически ощутила, как предательство Хавьера холодной сталью ножа пронзило её спину.
– Этого не может быть! Это МОЙ проект! Я его создала! – она вскочила, и её тень упала на стол, как угроза.
– Ты его создала на бумаге, дорогая, – спокойно парировал Эмилио. – Но снимать будешь не ты. Или... проект может и не состояться. Выбор за тобой.
В его голосе прозвучала сталь. Игра была проиграна ещё до начала.
– Это мы ещё посмотрим, – прошипела Астрид, и в её голубых глазах вспыхнул новый, опасный огонь – не ярости, а холодной решимости.
Она резко развернулась и вышла, не захлопнув дверь – она лишь отшвырнула её плечом, и та со стуком ударилась о стену. Её каблуки отбили на кафельном полу яростную, отчаянную дробь.
Эмилио Мартинес улыбнулся в тишине кабинета. Самое интересное, знал он, только начинается.

****
г.Гуанахуато.

Полдня Хорхе отсутствовал на фабрике, и эти часы для Макарены превратились в одну сплошную, оглушающую тишину. Мысли путались, руки отказывались слушаться, а в висках стучал один-единственный, навязчивый вопрос: «Неужели конец?». Конец не просто работе – конец миру, который она за десять лет, камень за камнем, превратила в свою крепость.
А новость тем временем уже разъедала фабрику изнутри, как кислота. Родные стены цехов сегодня казались чужими, а в воздухе, густом от пыли оникса и тревоги, висел немой вопрос в глазах каждого: «Что будет со мной?». В этом городке, застывшем между гор, потерять работу значило потерять всё.
Когда она через запылённое окно своего цеха увидела, как Хорхе тяжёлой походкой пересекает двор, ноги сами понесли её. Она должна была услышать правду из его уст. Не для того, чтобы что-то изменить – за эти часы одиночества она уже приняла своё тяжёлое, горькое решение.
Дверь в его кабинет была приоткрыта. Макарена застыла на пороге, вдыхая знакомый запах старого дерева, кожи и кофе. Он сидел за массивным столом, выгружая из нижней тумбы папки. Его всегда монументальная, уверенная фигура казалась внезапно осевшей, будто из него тихо вынули стержень. Он разглядывал какой-то документ, и в свете настольной лампы его лицо выглядело особенно усталым – с глубокими тенями под глазами и новой, резкой складкой у рта. Это было лицо человека, прощающегося с чем-то очень важным для себя.
– Заходи, Мака, не стой в дверях, – его голос был приглушённым. В нём не осталось той бархатной теплоты, что обычно обволакивала её имя.
Она вошла, и тихий щелчок замка за спиной отделил их от остального мира.
– Это правда? – вырвалось у неё, и голос предательски дрогнул.
Хорхе отложил папку.
– Правда, Мака. Моё время здесь истекло. – Он посмотрел на неё, и его взгляд, всегда такой прямой и надёжный, скользнул мимо, уставясь в какую-то точку на стене, где висела старая схема фабрики. – Владелец продал фабрику. С завтрашнего дня здесь будет новый хозяин.
– Но при чём здесь ты? – её голос прозвучал тонко, почти по-детски. Это была последняя агония надежды, и она сама слышала её тщетность. – Ты же лучший. Почему они уволили тебя?..
Хорхе хрипло, беззвучно кашлянул. Это должно было быть смехом, но получилось чем-то горьким и скомканным.
– Новый владелец, судя по всему, сам намерен взяться за штурвал. Старый шкипер ему не нужен. Так что с завтрашнего дня… я свободен.
Воздух вырвался из её лёгких коротким, обжигающим спазмом. Она обессилено опустилась на стул рядом с его столом.
– Тогда… тогда и мне здесь нечего делать. Я напишу заявление. По собственному.
Хорхе медленно откинулся в кресле, и в его потухших глазах вспыхнула резкая, острая искра – боль, досада, и что-то ещё, то, что сложно было уловить.
– Ты не можешь. – Он не сказал, а словно отрезал. – Ты не имеешь права. За тобой – мать и дочь. Ты десять лет не просто работала, ты пахала наравне с мужчинами, чтобы заслужить уважение и право здесь находиться. И теперь ты просто сбежишь?
– Это не бегство! – сорвалось с её губ, и предательские слёзы, наконец, вырвались наружу, оставив горячие дорожки на щеках. – Это факт! Новому владельцу быстро доложат, что папу посадили за кражу алмазов. И я слишком хорошо понимаю, что он не будет разбираться. Он пришел, чтобы всё изменить. Я буду первой, кого он уволит. Я не хочу ждать этого унижения. Понимаешь?! Я хочу уйти… с достоинством.
Последнее слово повисло в воздухе пустым и звенящим, как разбитое стекло. «С достоинством». Какое уж тут достоинство, когда сердце бьётся в животном страхе.
Хорхе поднялся. Его движения были медленными, весомыми. Он подошёл к окну, за которым лепились друг к другу крыши цехов.
– Твоего отца осудили за кражу, – проговорил он твёрдо, глядя в стекло. – Тебя – нет. Ты здесь не по протекции. У тебя дар, Мака. Ты видишь душу камня, чувствуешь его сердцевину. Лучшего дизайнера у меня не было и нет, даже если твоя должность называется иначе. Тебя уважают не за фамилию. Твою фамилию уважают – за тебя. Ты сама вдохнула в неё честь.
Он резко развернулся к ней. В его взгляде горел прежний, знакомый огонь – огонь бойца, который уже проиграл свой бой, но готов отдать последние силы, чтобы выиграла она.

– Новый хозяин… Да, он будет ломать и перестраивать. Он будет смотреть на цифры и эффективность. И если ты встретишь его, поджав хвост и пряча глаза, ты сама станешь для него просто цифрой. Цифрой убытков, которую можно сократить. Ты подтвердишь все сплетни своей слабостью.
Он сделал шаг к ней, и его голос зазвучал ближе, пронзительнее.
– Но если ты войдёшь к нему в кабинет с высоко поднятой головой… Если ты положишь перед ним отчёты, где каждая цифра выстрадана, если ты покажешь ему эскизы, где в каждой линии – твоя жизнь… тогда у него будет выбор. Выбор между глупостью и выгодой. Уволить лучшего специалиста из-за грехов прошлого – глупо. А он, говорят, неглуп. Он – прагматик.
Макарена слушала, ловя его слова, как воздух. Ледяной ком страха в груди не растаял. Но под ним, из самых глубин, из того тёмного места, где она годами хоронила свою гордость, начала подниматься волна. Не надежда – нет. Гнев. Жгучий, чистый, праведный гнев. На несправедливость. На этот вечный стыд. На прошлое, которое крадёт у неё будущее.
– Макарена, у тебя есть шанс в этих новых реалиях изменить всё к лучшему, доказать, что ты можешь не только обтачивать камни, но и готова официально занять место дизайнера этой фабрики. Я сожалею только о том, что не успел дать тебе эту должность.
– А если ты ошибаешься? – её шёпот был едва слышен, но в нём уже звенела сталь. – Если он всё равно уволит?
Хорхе горько усмехнулся уголком губ.
– Тогда ты уйдёшь. Но не как перепуганная мышь, а как специалист, которого лишили работы по чьей-то глупости. И я дам тебе такую рекомендацию, что любая другая мастерская в стране будет драться за тебя. Но сначала… дай ему шанс оказаться не сволочью..
Он вернулся к столу, достал чистый бланк заявления.
– Выбор за тобой, Макарена. Подпишешь это – и через час будешь свободна. И будешь жалеть об этом каждый день. Или… – он разорвал бланк пополам с резким, решительным движением, – приходи завтра как обычно. И посмотри ему в глаза. Как смотрела всем этим сплетникам и завистникам все эти годы.
Клочки бумаги мягко упали в корзину. Макарена смотрела на них, и ее дыхание выровнялось. Сердце все еще колотилось, но уже не от чистой паники, а от вызова. От адреналина.
– А ты? Что будешь делать? – спросила она, и её голос впервые за этот разговор не дрогнул.
Уголки глаз Хорхе сморщились в подобии улыбки.
– Буду рыбачить. Наконец-то.
Макарена кивнула. Слов больше не было. Она вышла из кабинета, тихо прикрыв дверь. Страх никуда не делся. Он шел рядом, холодной тенью. Но ей снова приходилось быть сильной вопреки всему.

****
Мехико
Выйдя на крыльцо студии прямо под палящее солнце, Астрид достала телефон, и её пальцы, дрожа от бессильной ярости, нашли контакт «Хавьер» в списке избранных. Посылая к чертям их уговор о запрете звонков.
Он ответил на втором гудке. Нарочито медленно.
– Я только что вышла от Мартинеса. – Начала она без предисловий, звенящим от ярости голосом. – Как ты мог, Хавьер?! Как ты мог согласиться на то, чтобы проектом руководил Уго Торрес? Ты издеваешься?!
– Тише, любимая, это всего лишь гарантия. – Его голос звучал спокойно, почти скучающе. – Ты – лицо. Уго – мозг и руки. Я вкладываю деньги не в твои амбиции, а в успешный проект. Что в этом плохого?
– Но ты же обещал! Это МОЯ история! – в её голосе прорвалась надтреснутая нота, что тут же вызвало её ненависть к себе.
– Я обещал запустить проект. Он запускается. – Он сделал паузу, и в трубке послышался мягкий щелчок зажигалки. – Условия изменились. Ты либо принимаешь правила, либо проект уходит в архив. Навсегда.
В этих словах не было ни злости, ни эмоций. Только холодный, неоспоримый факт.
– Ты… ты не можешь так со мной поступить.
– Могу. Я достаточно дал тебе, Астрид. И готов давать дальше, но когда речь заходит о больших деньгах, а снять сериал стоит очень дорого – я не буду рисковать. Ни ради тебя. Ни ради кого.
Он ударил в самую больную точку – напомнил ей о её настоящем месте. Месте содержанки. Иждивенки.
– Решать тебе, Астрид.
Молчание на другом конце провода было ему ответом.
– Я так и думал. – Заключил Хавьер. – Это правильное решение. Делай то, что у тебя получается лучше всего – будь красивым личиком нового проекта, по которому сойдут с ума многочисленные поклонники. А скучную, умную работу оставь тем, кто в этом разбирается.
Щелчок отбоя прозвучал как приговор.
Астрид стояла, ощущая, как солнечный жар прожигает кожу, а внутри – ледяная пустота. У неё не было выбора. Никогда и не было, по правде говоря. Она глубоко, с ненавистью вдохнула воздух, пахнущий нагретым асфальтом и выхлопами газами, развернулась и решительным шагом направилась обратно в здание. Первая битва была проиграна, но война только начиналась.
Дверь в кабинет Эмилио она на этот раз открыла без стука.
В кабинете царила непринуждённая, почти домашняя атмосфера. Эмилио сидел за столом, попивая виски из пузатого стакана. А в кресле, в котором совсем недавно сидела она, развалился Уго Торрес. Он был в сером костюме подчеркивающим его раннюю седину, одна нога лежала на колене другой. В руках он вертел телефон, а на губах играла та самая, знакомая Астрид, полуулыбка – снисходительная и насмешливая.
– А, и снова наша королева! – воскликнул Эмилио, и в его тоне явно звучало удовольствие от спектакля. – Я как раз говорил Уго, что ты, возможно, вернёшься для… уточнения деталей.
Уго медленно поднял на неё взгляд. Его глаза, тёмные и пронзительные, осмотрели её с ног до головы – не как мужчина женщину, а как режиссёр неудобный реквизит.
– Астрид, как же давно мы не виделись, выглядишь… ярко… – произнёс он, и слово «ярко» прозвучало как «дешёво».
– Уго, – кивнула она, останавливаясь посреди кабинета, чувствуя себя на сцене под двумя софитами. – Я слышала, ты в поисках работы. Поздравляю, нашёл.
– О, я не искал. – Он мягко поправил, откладывая телефон. – Меня уговорили. Можно сказать, стать спасательным кругом тонущему кораблю. Вернее, кораблику. Точнее, даже не кораблику, а его… концепт-арту.
Астрид ощутила, как закипает кровь.
– Мой «концепт-арт», как ты изволил выразиться, привлёк финансирование. Твои же последние проекты едва отбили бюджет.
– Они окупились, – парировал Уго, не моргнув глазом. – И снискали уважение критиков. А не только сплетни в жёлтой прессе. Помнишь эти забавные фото в «TVyNovelas»? Ах, да, ты же их и инсценировала.
Эмилио наблюдал за перепалкой, как за теннисным матчем, слегка покачиваясь в кресле.
– Дети, дети. – Вмешался он приторно сладким тоном. – Что прошло, то прошло. Теперь вы – одна команда. Это же просто мечта! Талантливый режиссёр и медийная икона. Публика будет в восторге от такого дуэта.
– Дуэт. – С презрением повторила Астрид, глядя прямо на Уго. – Значит, ты согласен быть просто наёмным работником? Исполнять чужое видение?
– Видение у меня будет своё. – Спокойно ответил Уго. – А твой сценарий… мы его внимательно изучим. И адаптируем. Для экрана. Чтобы было не только эмоционально, но и профессионально.
Он сделал ударение на слове «профессионально», давая понять, что в её тексте этого качества нет и быть не может по определению.

– Ты не посмеешь вырезать ни строчки!
– Посмею. – Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего доброго. – Я здесь для того, чтобы сделать продукт. А не для того, чтобы лелеять чьи-то детские обиды и намёки. Кстати, о персонажах… Представляю насколько главная героиня должно быть гиперболизированная. Нужно будет добавить ей глубины. Или хотя бы намёка на неё.
Эти двое вперились друг в друга взглядами – два хищника на одной территории, вынужденные заключить перемирие, потому что так велел хозяин заповедника – Хавьер.
Астрид поняла, что сегодня она не выиграет. Но и проиграть окончательно не могла.
– Хорошо, – выдохнула она, и её губы растянулись в ледяную, совершенно неискреннюю улыбку. – Давай… сотрудничать, Уго. Посмотрим, что у тебя получится. Если получится.
– Обязательно получится. – Так же фальшиво-вежливо ответил он. – Когда ты пришлёшь первую, черновую версию сценария? Надеюсь, она уже готова. Или ты всё ещё в процессе… сбора вдохновения?
– У тебя всё будет сегодня вечером. – Бросила она, поворачиваясь к выходу. Но на пороге обернулась. – И, Уго? Постарайся не вырезать самые сочные диалоги. Всё-таки это рассказ о предательстве. Ты же знаешь, о чём я.
И, поймав на его лице мгновенную, едва заметную судорогу раздражения, Астрид вышла, на этот раз тихо прикрыв дверь. Война перешла в новую фазу – позиционную. И каждый уже готовился к первой атаке.

****
г.Гуанахуато.
Вечерний воздух, густой от запаха жареных бобов, пыли и жасмина, не охлаждал, а лишь менял один вид усталости на другой. Макарена шла по узкой улочке в одиночестве, ей нужно было подумать, обо всём, что сегодня узнала. Она хотела побыть одна. Целый день она думала лишь об одном – о разговоре с Хорхе. Его уход из фабрики выбил почву из-под её ног, и чтобы он ни говорил у себя в кабинете, Макарена совсем не исключала того, что вскоре и ей самой придется искать новую работу. Это было пугающе. В маленьком городке с работой было невероятно туго. Ей было страшно даже не за себя, а за близких. За мать, которая так и не научилась жить по средствам, и зарабатывать деньги. За дочь подростка, которая витала в облаках, мечтая о любви, а не об образовании, которое поможет ей устроиться в жизни. Словно напоминание о том, какая ответственность на ней лежит, в этот день Макарена получила зарплату. Она лежала в её старенькой потертой сумке, и мысленно уже была распределена четко и однозначно. Большая часть останется на еду. Часть на коммунальные платежи. А ещё нужно было купить Пилар новую обувь, и платье. Матери лекарство для нормализации давления. Для самой же Макарены там не оставалось ничего. За последние десять лет её мир сузился до этих трёх точек: работа, дом, семья. Её самой за этим всем не осталось.
За своими тяжелыми мыслями она не услышала приближения, только внезапную, грубую силу, вырывающую сумку из рук. Ремень старенькой сумки больно хлестнул по ладони.
– Стой! – крик вырвался низкий, хриплый от напряжения, а не от страха. Его она просто не успела понять, в эти доли секунды. Воришка, тощий парень в надвинутой на глаза бейсболке, уже нёсся к лабиринту переулков у Собора Нуэстра-Сеньора-де-Гуанахуато.
Макарена рванула за ним. Не от ярости – от отчаяния. Каждый песо в той сумке был оплачен её временем, её здоровьем, её тихим отречением от себя самой. Она бежала изо всех сил, стараясь не упускать парнишку из виду, чувствуя, как колет в боку и начинают гореть легкие. Но вот ей повезло, воришка споткнулся о большой булыжник, и с размаху налетел на стену дома. Макарена в три прыжка оказалась около него, вцепившись в его майку.
– Немедленно отдай! – прошипела она, прижимая его к стене, и в её глазах горел холодный гнев.
В этот момент из-под тёмной арки вышли двое. Не мальчишки. Мужчины. С тупыми, усталыми лицами и тяжёлыми ладонями. Один, с потёртой татуировкой на сгибе руки, взял её за запястье и с силой выкрутил его. Боль, острая и унизительная, заставила её вскрикнуть. Второй стоял вполоборота, блокируя выход на улицу.
Макарена судорожно сглотнула, переводя затравленный взгляд с одного на другого. Всё что она делала до этого, было лишь привычной борьбой, которая стала частью её жизни. Заработать. Сохранить. Обеспечить семью. Потому и побежала за воришкой, даже на миг не задумавшись о том, что он может быть не один. Какая ошибка… Если её убьют, что будет с Пилар и матерью?... Эта мысль была пожалуй самой страшной из всех.
Участники этой сцены не подозревали, что всё это время за ними наблюдали. С самого начала.
В тени дома на противоположной стороне улицы, рядом с большим темным авто стоял мужчина. Сигара в его руке тлела рубиновой точкой в сгущающихся сумерках.  Его лицо, с резкими, словно высеченными чертами и лёгкой сединой у висков, было спокойно. Он наблюдал, как она бежала – не с грацией юности, а с яростью загнанной волчицы, защищающей логово. Как боролась. В его тёмных, непроницаемых глазах мелькал интерес, холодный и отстранённый, как у учёного, наблюдающего за редким поведением животного. Он не был героем. Он был зрителем. Пока не увидел, как её лицо исказилось не от боли, а от того самого отчаяния, что он узнавал за версту – отчаяния тех, кого жизнь прижала к стенке.
Когда второй мужчина грубо толкнул её в сторону, замахнувшись не для удара, а для того, чтобы просто сбить с ног, наблюдавший вздохнул. Глубоко. Словно уступая какой-то внутренней слабости. Он бросил сигару и раздавил её каблуком дорогих туфель.
Пересёк улицу неспешно. Его появление было настолько тихим, что бандиты заметили его, только когда он уже встал между ними и Макареной.
– Полагаю, на сегодня даме уже достаточно впечатлений, – сказал он голосом низким, бархатным.
Все замерли.
– Убирайся, придурок!! – рявкнул тот, что держал Макарену, бросаясь вперёд.
Подошедший не сделал ни одного лишнего движения. Его рука взметнулась – коротко, резко. Раздался глухой, костный хруст, и бандит с хрипом осел на землю, схватившись за горло. Второй замер в нерешительности, и взгляд из неоткуда взявшегося спасителя Макарены, холодный и абсолютно пустой, заставил его сделать шаг назад, а потом развернуться и исчезнуть в переулке.
Тишина. Мужчина наклонился, поднял сумку, стряхнул с неё пыль. Затем протянул её Макарене.
Макарена машинально взяла сумку, прижимая её к груди, как ребёнка. Дыхание сбивалось. Она смотрела на него с подозрением, слабо понимая, что произошло. Но всё же прошептала бледными до синевы губами:
– Спасибо.
– Пожалуйста. – Он слегка кивнул. Его взгляд скользнул по её лицу с лихорадочно блестящими глазами, очевидно от бушующего внутри адреналина. По копне непослушных вьющихся светлых волос, несколько прядей упали на лицо, создавая на нем тени. По старенькой порванной сумке, так страстно прижатой к груди бурно вздымающейся от быстрого бега. – Вам нельзя идти одной. Где вы живёте?
Он не спрашивал разрешения. Он констатировал факт и жестом указал в сторону своего черного Хаммера. Когда Макарена увидела автомобиль, он ей совсем не понравился. По её мнению на таких авто разъезжали только бандиты, и то с какой легкостью новый знакомый разделался со шпаной лишь укрепила это чувство. Макарена, сжав сумку так, что костяшки побелели, отрицательно качнула головой. Её тело ныло, дома ждали, но влипать в ещё большие неприятности ей, пожалуй, не хотелось.
– Вы что боитесь? – хмыкнул мужчина. – Только, что гнались за воришкой,  и планировали драться с его приятелями, а теперь отказываетесь, чтобы вас подвезли? Это же глупо.
– Ничего не глупо! – вспыхнула Макарена, одарив его испепеляющим взглядом. – Знаю я вас таких, сначала делаете вид, что хотите помочь, а потом, трупы женщин находят в лесу в каком-нибудь пакете.
– Поверьте, ваш труп мне без надобности. Просто будет глупо, если я уеду, а на вас нападут в ближайшей подворотне, и окажется, что я зря вас спасал. Но впрочем, как хотите.
Последние слова прозвучали как-то особенно равнодушно. Пытливо пройдясь взглядом по его бесстрастному лицу, по которому блуждали вечерние тени, Макарена с сомнением кивнула:
– Ладно, поехали, возможно, вы действительно меньшее из зол.
Отчего-то эта фраза его развеселила, она заметила как губы мужчины тронула едва заметная усмешка, чуть хищная, но невероятно шедшая его образу. А в его темных глазах показались искорки веселья.     
В салоне авто пахло кожей, кофе, и пряным запахом дорогого табака. Он вёл машину молча. Макарена сидела, глядя в окно на проплывающие знакомые улицы, чувствуя его боковой взгляд. Он смотрел скорее не оценивающе, а изучающе.

– Вы всегда так решительно бросаетесь на амбразуру? – наконец спросил он.
– Когда за спиной ребёнок и мать, – ответила она просто, без пафоса, – решительности не остаётся. Остаётся необходимость.
– Необходимость. – Повторил он задумчиво. – Думаете если бы вас там убили, вашим родным стало бы легче?
Макарена рывком повернулась к нему, в её взгляде горел гнев. Следствие шока, а ещё едкое ощущение собственной глупости. Сейчас вдали от того места, когда разум заработал трезво, она понимала всю очевидную глупость своего поступка, но выглядеть дурой в глазах незнакомца не хотелось.
– Послушайте, спасибо вам за спасение, но… не надо учить меня жизни. Вы ничего не знаете о том, как я живу. И о том, какого это выживать на одну зарплату втроем. И как это безгранично ужасно потерять то немногое, что удается заработать. Это сродни катастрофе. – Уже спокойнее закончила она, словно выдохшись.– Но вам этого явно не понять.
Макарена обвела рукой его костюм, и салон дорогого авто. Мужчина ухмыльнулся, но отвечать на её тираду не стал. Остаток пути они ехали молча. Лишь когда он остановился у её дома, она вновь произнесла, собираясь выйти:
– В любом случае спасибо за спасение. Вы помогли. Правда. И простите, что отняла ваше время.
– Подождите.
Он вышел раньше неё, обойдя машину, чтобы открыть дверь. Этот архаичный жест в контексте только что случившегося казался почти издевкой. Он задержал её взгляд.
– Вам следует быть осторожнее. Мир полон хищников. Не всех видно сразу.
Макарена удивленно вскинула брови. Но он уже вернулся в машину. Не прощаясь. Просто уехал. Она стояла на пороге, сжимая сумку с зарплатой, и смотря вслед удаляющемуся авто. Макарена не знала кто он, как его зовут. Они не познакомились. И скорее всего они никогда больше не встретятся. Но ощущение того, что кто-то её защитил просто так, было странным. Непонятным. Новым. В её жизни было лишь два человека, которые её защищали – отец, и Хорхе. Отец любил свою семью, и защищал её, что было естественно. Хорхе был другом отца, частью этой семьи. И за годы его присутствия в их жизни, его почти отеческая защита, стала казаться чем-то нормальным. Но сегодня всё произошедшее было совсем иным. Зачем этот мужчина из другой явно дорогой жизни, полез её спасать? К чему этот риск? Их было больше. Он мог пострадать. Чтобы произвести впечатление? Или познакомиться? Вряд ли. Он не спросил её имени, пусть и знает теперь, где она живет. К тому же вокруг таких мужчин на дорогих автомобилях всегда в большом количестве кружили молоденькие красотки, которые определенно имели куда больше шансов, чем она в свои 38 лет. При этой мысли Макарена тяжело вздохнула, откидывая глупые мысли. Это всё была ерунда, тогда как у неё наметились проблемы куда более серьезные. И она это знала. 

Саша, спасибо большое!

Спасибо тебе огромное за такой подробный отзыв! Думаю, как человек, который пишет, ты отлично понимаешь как важно, когда история получает обратную связь, это отличный двигатель для творчества, и желания продолжать

Да, всё так И у той, и у другой сестры нет своей настоящей жизни. Они вроде бы как две стороны одной медали, но тем не менее каждая одинока по-своему.

Классно, что "не-розовость" зашла   Потому что я зачастую ухожу в чернуху и негатив, поэтому опасалась, что сюжет покажется депрессивным. Мне бы не хотелось оттолкнуть этим читателей. А вообще я сама считаю, что реальная жизнь актрисы  или актера это больше про мишуру, одиночество в толпе, и двойной жизни, где можно запутаться где настоящая жизнь, а где сценарий. И всё же надежда должна быть, потому что без неё никуда