Глава 3 – Начало съемок

ЧАСТЬ II

Месяц спустя

г. Мехико

На первом этаже в прихожей уютного дома семейства Гутьеррес стояло два больших, тёмно-синих чемодана. Маурисио проверил документы в третий раз, сунул паспорт во внутренний карман пиджака, повешенного на спинку стула. В гостиной было тихо. Слишком тихо.
Паулина сидела на диване, спиной к нему, с чашкой остывшего кофе. Её пальцы слегка подрагивали. Она не оборачивалась.
– Пау... – начал он осторожно, подходя ближе.
– Ты всё взял? – перебила женщина, не поворачивая головы. Голос ровный, без интонаций. – Лекарства от аллергии? Ты вечно их забываешь.
– Взял.
– Зарядку для ноутбука?
– Взял.
– Хорошо.
Пауза повисла между ними, тягучая, как смола. И Маурисио ощущал себя комаром, который увяз в ней настолько, что уже не видел шанса на спасение. Он  смотрел на напряжённую спину жены, на то, как свет утреннего солнца запутался в её волосах, и чувствовал знакомую, уже привычную тяжесть на душе. Они не ссорились перед его отъездом. Это было бы почти облегчением поругаться, и тем самым выплеснуть всё, что накипело. Они просто молчали. Уже давно.
– Гуанахуато, значит. – Произнесла она, наконец, и в её голосе мелькнуло что-то, похожее на усмешку. – Говорят это красивый город, самобытный. Так и вижу цветные домики, узкие улочки. Очень романтично.
– Пау...
– Я там ни разу не была. – Она резко обернулась, и он увидел её глаза – тёмные, сухие, с каким-то лихорадочным блеском. – Ты будешь сниматься в красивом городе с красивой партнёршей. Она, говорят, очень привлекательная женщина. Эта... Астрид Контрерас. И не замужем.
– Это работа. – Тихо сказал Маурисио.
– Работа. – Она поднялась, со стуком опустив стакан с недопитым кофе на журнальный столик. – Всё, что у тебя есть это работа. Ты уезжаешь на съёмки, а я остаюсь здесь одна. Снова. Как всегда.
– Ты знала, за кого выходила замуж.
Сказал он, и тут же пожалел об этих словах. Они прозвучали даже не как оправдание, а как претензия. Но он так устал от вечных упрёков, обид и чувства вины сразу за всё.
Паулина медленно подошла к нему. Остановилась в шаге. Её лицо было спокойным, но в глазах... в глазах плескалось что-то, от чего у него похолодело внутри.
– Я выходила замуж за мужчину, который меня любил.  – Сказала она тихо, почти шёпотом. – Который смотрел на меня так, будто я единственная женщина на земле. Который возвращался домой не потому, что должен, а потому что хотел. А теперь... – она сделала паузу, и её губы дрогнули. – Теперь я просто... приложение. Фон. Мать твоего сына, которая ждёт тебя с очередных съёмок.


– Это неправда. – Выдохнул он, делая шаг к ней, протягивая руку.
Она отшатнулась.
– Не трогай меня. – Её голос дрогнул, впервые за весь разговор. – Не надо. Просто... уезжай. У тебя самолёт.
– Паулина...
– Уезжай!
Это был почти крик, резкий, болезненный, и повис в воздухе, разбивая тишину утра на осколки. Из коридора послышался топот, и в кухню влетел Анхель – взъерошенный, в пижаме, с сонными глазами.
– Папа уезжает? – спросил он, глядя на чемоданы. – Папа, ты скоро вернёшься?
Маурисио опустился на корточки, обнял сына, прижал к себе. Спрятал лицо в его мягких волосах, чтобы Паулина не увидела, что творится у него в глазах.
– Скоро, чемпион. Очень скоро. Я тебе буду звонить каждый вечер, хорошо?
– Хорошо. – Анхель чмокнул его в щёку. – Привези мне что-нибудь!
– Обязательно.
Маурисио поднялся, и вновь посмотрел на Паулину. Она стояла у окна, отвернувшись, и в стекле отражалось её лицо – красивое, застывшее, с плотно сжатыми губами. Она не плакала. Она вообще давно не плакала при нём.
– Я люблю тебя. – Сказал он тихо. – Это правда.
Она не ответила.
Маурисио взял пиджак, чемоданы и вышел. Дверь закрылась за ним с мягким, почти беззвучным щелчком.
Паулина стояла у окна, глядя, как он садится в такси, как машина исчезает за поворотом. И только когда улица опустела, она позволила себе выдохнуть. Коротко. Судорожно. Когда маленькие руки сына обхватили её в объятия, одинокая предательская слеза скатилась по её щеке.

****

г. Гуанахуато

Отель «Каса-дель-Анхель»

Отель был старым, с толстыми каменными стенами, хранящими прохладу, с коваными балконами, увитыми бугенвиллеей, и видом на розовые, жёлтые, терракотовые крыши города, уходящие вниз, к долине.
Астрид ворвалась в холл, как ураган, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма и звенящей ярости. Портье за стойкой, молодой парень с испуганными глазами, сжался под её взглядом, как улитка в раковине.
– Я не понимаю, – чеканила актриса, швыряя на стойку ключ от номера, – как вы могли поселить меня в ЭТО?
– Сеньорита Контрерас, – залепетал портье, – но это лучший номер в отеле!
– Лучший?! – её бровь взлетела в идеальном изгибе. – Вы что, издеваетесь?!  Я просила вид на долину, на горы, на собор! А что я вижу? Задний двор, помойку с котами и вентиляционную шахту ресторана! Вы хотите, чтобы я в кадре выглядела как женщина, которая просыпается с видом на объедки? Я – лицо этого проекта! Я достойна большего!
– Сеньорита Контрерас, мы всё подготовили, как вы просили, не уверен, что у нас найдется что-то более приемлемое для вас...
Пролепетал несчастный портье, бледнее под её напором и попутно покрываясь липким потом.
– Вы всё подготовили? Серьезно?! – Астрид повысила голос, и в холле воцарилась мёртвая тишина. Сотрудники отеля замерли, постояльцы, сидевшие в креслах у фонтана, обернулись. – Едва зайдя в ваш люкс, я услышала, как в соседнем номере смотрят телевизор! Я отчётливо слышала каждое слово, и даже закадровый смех. А когда я подошла к окну и открыла его, я услышала музыку из бара через дорогу?! Вы поселили меня над дискотекой?! То есть вместо того, чтобы вживаться в образ, плакать над судьбой своей героини, я буду считать такты бездарных песенок?! Я актриса, а не ночной сторож!

Она замолчала, переводя дыхание. В холле воцарилась гробовая тишина, настолько, что было слышно, как жужжит муха, на свою беду залетевшая с улицы.
И тут, словно по волшебству, из-за угла появился управляющий. Полный мужчина с седыми висками и цепкими глазами, который явно умел решать проблемы.
– Сеньорита Контрерас, – сладко проворковал он, – прошу прощения за неудобства. Мы немедленно всё уладим. У нас есть ещё один номер... он не такой большой, как предыдущий, но, уверяю вас, он вас устроит.
– Я на это очень надеюсь.
Процедила Астрид, в душе вполне довольная произведенным эффектом, что греха таить ей иногда нравилось пользоваться своим положением звезды, и устраивать маленькие, и не очень, провокации. К тому же такие упражнения давали отличную эмоциональную разрядку. Да и окружающих помогали держать в тонусе.
Через полчаса вещи Астрид вносили в новый номер.
Он был меньше, чем предыдущий, но в нём было то, чего она хотела – он был светлый, свежее бельё на большой кровати пахло лавандой, и огромный балкон с видом на город. Астрид довольно огляделась, скинула туфли и вышла на воздух.
Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в акварельные тона. Где-то внизу слышался звон колоколов Собора Нуэстра-Сеньора-де-Гуанахуато, пахло цветами и шоколадом с корицей и тростниковым сахаром – где-то внизу, на Пласа-де-ла-Пас, готовили горячий чампуррадо для вечерних гуляющих. Этот густой, обволакивающий аромат, такой уютный и домашний, вдруг кольнул чем-то забытым, отдаленно детским. Астрид глубоко вдохнула, впервые за день чувствуя себя... почти спокойной.
Почти.
Потому что в этот момент на соседнем балконе, отделённом от её балкона лишь кованой решёткой, появился ОН – Маурисио Гутьеррес.
Он был в лёгкой белой майке, с мокрыми после душа волосами, и в руках держал чашку кофе. Он вышел, опёрся на перила, глядя на закат, и даже не сразу заметил её.

Астрид замерла.
Он повернул голову. Увидел её. На его лице мелькнуло удивление, быстро сменённое той самой полуулыбкой, которая так её бесила, и в тоже время сбивала с толку.
– Соседи, значит. – Сказал он просто, без намёка на удивление в голосе. – Добрый вечер, Астрид.
– Вы? – выдохнула она, и в этом коротком слове поместилось сразу всё: и досада от их первой встречи на парковке, и смущение от проб, и глухое, ничем не объяснимое раздражение от того, что он снова застал её врасплох. – Это ваш номер?
– Да, это мой номер. – Он отпил кофе, не сводя с неё взгляда. Тёмные глаза в свете заката казались почти золотистыми, и в них плясали те самые искорки, которые она уже видела однажды на пробах, когда он позволил себе ту маленькую импровизацию. – А вы, как я понимаю, устроили скандал внизу, и вас поселили сюда. Интересно, знал ли управляющий, что мы коллеги, или просто решил, что две звезды должны быть на одной высоте?
– Я не устраивала скандал. – Автоматически ответила Астрид, пропуская мимо ушей его намёк на «звёздный статус». – Я просто обозначила свои требования.
– Обозначила требования… – повторил он с лёгкой усмешкой. – Громко. На весь холл, так что слышали наверное даже на улице. Да, это звучит гораздо лучше, чем «скандал».
Астрид почувствовала, как внутри закипает привычная злость, та самая, что всегда помогала ей держать оборону, когда кто-то подбирался слишком близко.
– Послушайте, сеньор Гутьеррес...
– Маурисио. – Мягко поправил он. – Мы всё-таки коллеги. И, судя по всему, теперь ещё и соседи. Так что можем обойтись без формальностей.
Она сжала зубы. Этот человек выбивал её из колеи с каждой новой встречей. С ним невозможно было играть привычную роль гламурной самоуверенной дивы, за которой так удобно было прятаться. Почему-то перед ним она каждый раз выглядела полной дурой.
– Хорошо, Маурисио, – процедила Астрид, – я просто хотела сказать, что не привыкла отчитываться перед малознакомыми людьми. И сожалею, если вас так уж задело то, как я отстаиваю свою позицию...
Она развернулась, намереваясь уйти, но его голос остановил её:
– Меня это абсолютно не задело, но неужели унижение персонала этого стоило?
Она замерла.
– Что?
– Вид. – Он кивнул на город, уходящий вниз разноцветными террасами. –  Он действительно этого стоил? И этот номер действительно лучше прежнего?
Астрид не отвечала. Его слова повисли в вечернем воздухе, смешиваясь с ароматом шоколада и далеким звоном колоколов. Она чувствовала его взгляд спиной – спокойный, без осуждения, но отчего-то пронзительный до мурашек.
– Вы ничего не знаете обо мне. – Наконец выдохнула она, глядя на закатное небо. – Ни о том, что я заслуживаю, ни о том, чего стоят мои поступки.
– Верно, – просто согласился Маурисио, – но я знаю, что люди, которые действительно счастливы, не кричат на портье из-за вида из окна.
Астрид резко обернулась, но вместо того чтобы вспыхнуть и выплеснуть привычную порцию ярости, вдруг улыбнулась. Медленно, расчетливо, той самой улыбкой, которую оттачивала годами перед камерами и на светских мероприятиях. Улыбкой женщины, которая знает себе цену и умеет играть в любые игры.
– Знаете, Маурисио, – протянула она, облокачиваясь на перила с грацией сытой кошки, – а ведь вы правы. Я действительно несчастна. Ужасно, просто чудовищно несчастна. – Она театрально вздохнула. – У меня нет мужа, который смотрит на меня с такой... преданностью, как вы на вашей свадебной фотографии. Нет ребенка, которого можно обнимать по утрам. Нет дома, где пахнет уютом и любовью. – Её голос стал тише, интимнее. – Только холодный пентхаус, деньги, которые не греют, и слава, от которой хочется выть по ночам в одинокой пастели.
Маурисио нахмурился, не понимая, куда она клонит. Астрид сделала шаг ближе к решетке, разделявшей их балконы. Вечерний ветер играл её волосами, и в сумерках она казалась почти призрачной – прекрасной и опасной.
– Но знаете, что самое смешное? – продолжила она, и в её голосе зазвенела сталь, спрятанная под бархат. – Вы смотрели на меня на пробах так, будто я действительно что-то для вас значу. Будто эти слова про любовь не текст, а правда. И знаете, что я тогда подумала?
Маурисио молчал, но его пальцы, лежащие на перилах, заметно напряглись.
– Я подумала: интересно, он действительно так быстро увлекается? – Астрид склонила голову, изучая его реакцию, как хищница изучает жертву. – Неужели этот мужчина так мгновенно забывает, где заканчивается роль и начинается реальная жизнь?
– Вы любите анализировать людей. – Ответил он глухо. – Это профессиональное?
– А вы любите прятаться за вопросами. – Она усмехнулась, и в этой усмешке не было тепла. – Тоже профессиональное? Или уже личное?
Вечерний ветер качнул фонари на улице, тени заплясали по стенам. Маурисио смотрел на неё, и в его взгляде боролось несколько чувств сразу: раздражение, любопытство, настороженность. И что-то ещё, но его природу он старался не разгадывать.
– Чего вы хотите, Астрид? – спросил он наконец.
Она задумалась на секунду – театрально, утрированно, будто действительно размышляла над ответом.
– Хочу? – переспросила она. – Пожалуй... хочу понять, настоящий ли вы.
Она произнесла это так, будто бросала вызов. Не кокетливый, не игривый – настоящий. В её голосе звенело что-то, от чего у Маурисио внутри всё сжалось.
– А если я скажу, что настоящий? – тихо спросил он. – Вы поверите?
– Нет. – Астрид покачала головой, и лунный свет скользнул по её лицу, высвечивая горькую складку у губ. – Люди врут. Все. Особенно когда им есть что терять.
– Вы тоже?
Она улыбнулась. На этот раз без расчёта и игры, а устало, и почти честно.
– Я уже десять лет пытаюсь это понять.
Она развернулась и ушла в номер, оставив дверь на балкон открытой. Свет в её комнате не зажёгся, только тень мелькнула на фоне окна и исчезла.
Маурисио стоял, глядя на пустой балкон, и чувствовал, как внутри разрастается странное, незнакомое беспокойство. Эта женщина была опасна. Но не потому что играла слишком хорошо. А потому что в какой-то момент она перестала играть. И этот момент он не мог определить.

****

Вечер следующего дня

Презентация сериала. Площадь Пласа-де-ла-Пас

Площадь утопала в цветах и софитах. Местные жители, привыкшие к туристам, но не к такому ажиотажу, толпились за ограждениями, вытягивая шеи. Журналисты с камерами и микрофонами оккупировали импровизированную сцену, украшенную баннером с названием проекта – «Цена любви» – и стилизованными изображениями главных героев.
Астрид появилась под вспышки камер, словно выплыла из огненного заката. Платье – алый шёлк, струящийся по фигуре, открывающий плечи и спадающий к ногам мягкими волнами. Волосы уложены в нежные локоны, макияж безупречен, улыбка ослепительна.
Маурисио ждал её у сцены в черном костюме с аккуратно завязанном галстуке на белоснежной рубашке. Когда она приблизилась, он шагнул навстречу, и камеры защёлкали с удвоенной силой.

– Астрид! – его голос, тёплый, громкий, чтобы слышали все. – Как я рад, что мы наконец приступим к съёмкам!
Он протянул руку, и она вложила в неё свою, чувствуя, как его пальцы сжимаются вокруг её ладони уверенно, но не больно. Идеально рассчитанное рукопожатие.
– Маурисио, – она улыбнулась, сверкнув глазами, – я так давно мечтала с тобой поработать. Твои работы... это нечто особенное. Я уверена, вместе мы создадим настоящий шедевр.
Он наклонился, поцеловал её в щёку – идеальный светский жест. Вспышки ослепили на секунду.
Но когда его губы коснулись её кожи, Астрид почувствовала, как он чуть задержался. На долю секунды дольше, чем требовал этикет. И его рука, лежащая на её талии, едва заметно дрогнула. Чистая провокация.
Она отстранилась первой, взглянув на него с идеально отрепетированным выражением – восторг, благодарность, лёгкое волнение. Ни один мускул на её лице не выдал, что игра ведется сразу на двух фронтах.
– Я слышал, ты сама написала сценарий. – Сказал он достаточно тихо, чтобы слышала только она. – Это смелый шаг.
– Смелый или глупый? – парировала она с той же интимной ноткой.
– Посмотрим на площадке. – В его глазах мелькнули чёртики.
Они обернулись к камерам, синхронно улыбнулись, и их улыбки выглядели настолько искренними, что даже прожжённые циничные акулы пера заулыбались в ответ.
После ковровой дорожки репортеры были приглашены на пресс-конференцию. Когда артисты и режиссёр расселись на свои места напротив журналистов, зал наполнился гулом голосов, щёлканьем затворов и шелестом блокнотов.
Уго занял место в центре, по правую руку от него села Астрид. Маурисио слева. Идеальная симметрия: две звезды, один режиссёр, десятки камер, сотни глаз. Ослепительные улыбки застыли на лицах, как маски.
Уго по праву главенства над будущим сериалом, взял первое слово:
– Сеньоры и сеньориты, рад приветствовать вас в этом прекрасном городе. Гуанахуато  не просто декорация для нашего проекта. Это его душа, и его сердце. Здесь, среди этих стен дышащих историей, родится проект, который, я уверен, тронет каждого.
Он говорил ещё несколько минут – о творческом замысле, о сложностях съёмок, о том, как счастлив работать с таким талантливым составом. Астрид слушала вполуха, механически улыбаясь в объективы. Краем глаза она следила за Маурисио. Он сидел расслабленно, чуть откинувшись на спинку стула, одна рука лежала на столе, другая на подлокотнике. Ни следа нервов. Профессионал.
Наконец Уго закончил вступительную речь и широким жестом предложил журналистам задавать вопросы.
– Прошу!
Зал ожил.
Первый вопрос был задан традиционно Астрид. Молодой журналист с горящими глазами поднялся с места:
– Сеньорита Контрерас, для вас это первый опыт как автора сценария, насколько легко вам далось написание истории? Нет ли ощущения того, что имело смысл отдать свою идею в руки профессиональных сценаристов?
В финале фразы журналиста сидящий рядом Уго едва заметно хмыкнул, так тихо, что его реакцию могли уловить только сидящие по обеим сторонам от него Маурисио и Астрид. Проигнорировав и бестактность вопроса, и смешок режиссёра, Астрид улыбнулась той самой отточенной улыбкой, которая одинаково хорошо смотрелась и на обложках глянца, и в телевизоре. И уже было хотела ответить на колкость, как вдруг в толпе она увидела ЕЁ.

Астрид узнала её мгновенно, хотя прошло десять лет. Десять лет, как она вычеркнула из памяти тот вечер, того мужчину, и ту клятву. Клятву, данную четырьмя юными девушками, которые за один вечер из жертв, превратились в преступниц. Которые до ломоты в костях, и животного ужаса боялись поплатиться за то, что совершили. Пусть и не намеренно.
Летисия Фернандес стояла в четвёртом ряду, чуть поодаль от коллег, и смотрела на Астрид с явным беспокойством. Она всегда была мямлей и трусихой, вот и сейчас на этой пресс-конференции пока коллеги лезли в первый ряд, дабы быть ближе к знаменитостям, и иметь возможность задать как можно больше вопросов. Летисия словно отделяла себя от всего происходящего. Прошло столько лет, а она ничуть не изменилась. Отчего-то это осознание разозлило Астрид, настолько, что вопреки первоначальной речи, она произнесла:
– Знаете, – начала она негромко, но так, что в зале мгновенно воцарилась тишина, – вы задали очень интересный вопрос. Насколько легко мне далось написание этой истории?... – Она сделала паузу, обводя взглядом зал, и намерено встречаясь глазами с Летисией. – Отвечу честно: писать эту историю было не просто тяжело. Это было мучительно. Потому что это не выдумка. Это правда.
По залу прокатился ропот. Кто-то подался вперёд, кто-то щёлкнул камерой. Уго рядом с ней напрягся, она почувствовала это кожей. Маурисио, напротив, замер, превратившись в слух.
Астрид видела, как Летисия машинально вжала голову в плечи, и её руки, сжимавшие блокнот, мелко задрожали. Она явно не ожидала такого поворота. И от этого зрелища внутри Астрид разгоралось холодное, торжествующее пламя.
– Десять лет назад, – продолжила актриса, и её голос приглушенный, заполнил каждый угол зала, – в этом городе произошла трагедия. Человека, которого я любила больше жизни, обвинили в преступлении, которого он не совершал. Его оклеветали. Осудили. И он... – её голос дрогнул, но только на секунду, – он не выдержал. Он покончил с собой в тюрьме, ожидая приговора.
В зале стало тихо, как в склепе.
– Я знаю, кто был настоящим преступником. – Астрид смотрела прямо на Летисию. – Я знаю, кто украл те бриллианты. Я знаю, кто разрушил мою семью. И сейчас… – её губы растянулись в ледяную, совершенно неискреннюю улыбку, – я хочу рассказать правду. То, о чем молчала много лет.
Летисия побелела. Её руки, сжимавшие блокнот, мелко задрожали.
– Этот сериал, – Астрид повысила голос, – не просто мелодрама. Это моя исповедь. Это крик души. Это попытка восстановить справедливость, хотя прошло десять лет. И я обещаю вам: в финале этой истории правда восторжествует. Все точки над i будут расставлены. Все, – повторила она, буравя взглядом Летисию. – Даже те, что казались похороненными навсегда.
Зал взорвался. Журналисты повскакивали с мест, выкрикивая вопросы, щёлкая камерами, толкаясь. Уго попытался что-то сказать, подняв руку, но его никто не слушал.
– Сеньора Контрерас! Кто был настоящим преступником?!
– Вы знаете, где он сейчас?!
– Почему вы молчали десять лет?!
Астрид не отвечала. Она смотрела на Летисию, которая медленно пятилась к выходу, вжимая голову в плечи, как нашкодившая кошка. Их взгляды встретились в последний раз. В глазах Летисии плескался ужас. В глазах Астрид ледяное торжество.
– Пресс-конференция окончена! – объявил Уго, перекрывая шум. – Прошу всех покинуть зал!
Охранники начали теснить журналистов к выходу. Астрид поднялась, чувствуя, как дрожат колени, но спина оставалась прямой, а голова высоко поднятой.
Когда последнего журналиста вывели из зала, Уго набросился на неё в ярости:
– Ты что устроила? – Уго вскочил с места, отшвырнув стул, который с грохотом покатился по полу. Его лицо пошло красными пятнами – верный признак того, что он на грани. – Ты хоть понимаешь, что сейчас произошло?! Это не ток-шоу на дешёвом канале! Это презентация сериала, чёрт возьми! Мы здесь не правду должны искать, а продавать продукт!
Астрид медленно повернулась к нему. Внутри всё дрожало, но она не позволяла себе рассыпаться. Не при нём.
– Я сказала правду, – ответила она тихо, но твёрдо. – Ту самую, которую ты требовал от моего сценария. Помнишь? «Где ярость? Где глубина? Где настоящая боль?» – она почти процитировала его слова с той самой встречи в Мехико. – Вот она. Наслаждайся.
Уго замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, но ярость быстро взяла верх.
– Ты идиотка! – рявкнул он. – Завтра все газеты будут писать не о нашем сериале, а о том, что его автор сихически нестабильная женщина с манией преследования! Ты подставила не только себя, но и весь проект! Эмилио тебя за это...
– Что? Уволит? – Астрид вскинула бровь, и в её голосе зазвенел лёд. – Ты сейчас прикрываешься именем владельца компании, потому что своих яиц не хватает? Скажи прямо: ты боишься, что скандал ударит по твоей репутации. По твоему драгоценному имени.
Уго шагнул к ней, сжав кулаки. На секунду Астрид показалось, что он ударит, но в этот момент между ними встал Маурисио.
– Хватит. – сказал он спокойно, но так, что оба замерли. – Уго, остынь. Ты на неё орёшь, как на провинившуюся статистку. Она автор и исполнительница главной роли, и имеет право на собственное мнение.
– Ах, имеет право? – Уго перевёл на него пылающий взгляд. – Ты вообще молчи! Ты здесь всего лишь наёмный работник, утверждённый на роль! Не лезь в дела, в которых не разбираешься!
Маурисио не шелохнулся. Он стоял между ними, закрывая Астрид, и в его глазах не было ни тени страха перед режиссёром.
– Я разбираюсь в людях. – Ответил он всё так же спокойно. – И в том, что происходит, когда талантливого человека загоняют в угол. Ты сам просил её быть искренней. Она была искренней. А теперь, когда искренность вышла за пределы сценария, ты в панике. Это не её проблема, Уго. Это твоя проблема.
Уго открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Никто не ожидал, что Маурисио вступится за неё. Особенно сама Астрид.
– Ты... – выдохнул Уго, глядя на него с каким-то новым, незнакомым выражением. – Ты хоть понимаешь, что она там наговорила? Что теперь будет?
– Будет то, что будет. – Пожал плечами Маурисио. – А мы будем работать. Снимать. Делать своё дело. А если ты сейчас продолжишь на неё орать, я просто развернусь и уйду. И тебе придется спешно искать нового актера, который исполнит главную роль, и заодно объясняться с Эмилио.
Угроза прозвучала настолько буднично, что Уго на мгновение потерял дар речи. Он переводил взгляд с Маурисио на Астрид и обратно, пытаясь понять, что происходит.
– Вы... вы сговорились? – спросил он наконец.
Астрид, всё это время стоявшая за спиной Маурисио, сделала шаг вперёд, встав рядом с ним плечом к плечу.
– Нет. – Сказала она спокойно. – Мы просто коллеги, которые уважают друг друга, в отличие от некоторых.
Уго выдохнул. Шумно, тяжело, как после драки. Провёл рукой по лицу, стирая пот.
– Ладно…– сказал он уже тише. – Ладно, чёрт с вами. Но если завтра разразится скандал... – он ткнул пальцем в Астрид, – ты будешь разруливать это сама. Я тебя прикрывать не буду.
– Я и не прошу, – отрезала она.
Уго развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.
Тишина, оставшаяся после его ухода, была тягучей и вязкой. Астрид стояла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как дрожь, которую она так долго сдерживала, наконец прорывается наружу. Колени подкосились, и она опустилась на ближайший стул.
– Ты как? – спросил Маурисио, присаживаясь рядом на корточки, чтобы видеть её лицо.
– Не знаю… – честно ответила она. – Кажется, я только что разрушила свою карьеру.
– Или создала ей второй сезон. – Усмехнулся он. – Скандалы продаются лучше, чем, правда. Особенно когда правда и есть скандал.
Она подняла на него глаза, в них стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать.
– Зачем ты это сделал? – спросила она тихо. – Вступился за меня. Тебе-то что с этого?
Маурисио посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, потом чуть покачал головой.
– Не знаю. – Ответил он, копируя её интонацию. – Наверное, потому что я тоже знаю, что такое, когда на тебя орут, а ты не можешь ответить. И потому что... – он запнулся, подбирая слова. – Потому что в этой истории, кажется, и так слишком много людей, которые тебя предали. Я не хочу быть одним из них.
У Астрид перехватило дыхание. Она смотрела на него и не узнавала. Этот человек, который ещё вчера был просто красивым партнёром по съёмочной площадке, с которым у них были сложные, почти враждебные отношения, вдруг оказался... рядом. По-настоящему рядом.
– Спасибо, – выдохнула она.
– Не за что. – Он поднялся, протянул ей руку. – Пойдём. Тебе нужно отдохнуть. Завтра первый съёмочный день.
Она взяла его руку, и он помог ей подняться. В этот момент, когда его пальцы сомкнулись вокруг её ладони, тёплые и надёжные, Астрид вдруг поняла, что боится не скандала, не Хавьера, не Уго. Она боится того, что чувствует сейчас. Потому что это чувство не было похоже ни на что, что она испытывала раньше.
Они вышли из зала через служебный выход. Ночь уже опустилась на Гуанахуато, раскрасив его в тёплые, золотистые тона. Где-то вдалеке играла музыка, смеялись люди, пахло цветами и шоколадом.
– Проводить тебя до отеля? – спросил Маурисио.
– Я думала, мы соседи. – Напомнила она.
– Ах да. – Он усмехнулся. – Значит, проводить до номера?
Она не выдержала и улыбнулась, и на сей раз эта улыбка была настоящей, Астрид и не помнила, когда так искренне кому-то улыбалась за последние несколько лет.
– До номера. – Согласилась она. – Это звучит почти прилично.
Они пошли по узкой улочке, освещённой старыми фонарями. И Астрид впервые за долгое время позволила себе просто идти и не думать. Не просчитывать. Не играть.

****
Утро ворвалось в дом Контрерас не с привычным звоном церковных колоколов и запахом свежих лепёшек, а с дробным стуком в дверь.
Луиза, помешивавшая на кухне кофе варившийся на плите, вздрогнула и выронила ложку. Металл звякнул о плитку, оставив коричневый след.
– Кого там носит в такую рань? – пробормотала она, вытирая руки о фартук.
Макарена, уже одетая и собранная, как всегда сильно заранее до выхода, выглянула из-за косяка:
– Я открою.
На пороге стояла сеньора Росалес их соседка, женщина лет шестидесяти, с вечно взлохмаченными седыми волосами и страстью к сплетням, которая с годами не угасала, а только крепла.
– Макарена! – выдохнула она, хватая её за руку своими сухими, цепкими пальцами. – Ты видела?! Вы видели?! Включите телевизор! Скорее!
– Что случилось? – Макарена нахмурилась, пытаясь высвободить руку. – Пожар? Землетрясение?
– Лучше! – сеньора Росалес закатила глаза с таким выражением, будто ей предложили билет в рай. – Ваша... эта... Астрид! Она по телевизору! Говорит такое... такое! Весь город уже гудит!
Макарена почувствовала, как внутри похолодело.
– Что? – переспросила она глухо.
Но соседка уже влетела в дом, таща за собой шлейф запаха нафталина и возбуждения.
– Луиза! Луиза, включите телевизор скорее!
Луиза, услышавшая шум, вышла из кухни. При виде соседки и бледного лица дочери она инстинктивно напряглась.
– Что случилось, Амелия?
– Да включите вы телевизор на местный канал! – всплеснула руками сеньора Росалес. – Хотя уверена ЭТО уже раснесли по всем телеканалам Там такое! Ваша Астрид...
– Она не наша. – Отрезала Макарена, но руки уже сами потянулись к пульту, лежащему на журнальном столике.
Экран вспыхнул.
Их встретило лицо Астрид крупным планом. Она сидела за длинным столом, рядом с ней незнакомые мужчины. На заднем плане виднелся баннер с названием «Цена любви», вспышки камер, толпа журналистов.
Луиза ахнула и опустилась на диван, не в силах стоять.
– ...это не выдумка. Это правда. – Голос Астрид, низкий, пронзительный, заполнил гостиную дома Контрерас. – Десять лет назад в этом городе произошла трагедия. Человека, которого я любила больше жизни, обвинили в преступлении, которого он не совершал.
Макарена застыла, вцепившись в пульт так, что побелели костяшки.
– Его оклеветали. Осудили. И он... он не выдержал. Он покончил с собой в тюрьме, ожидая приговора.
– Господи Иисусе... – прошептала Луиза, и перекрестилась.
– Я знаю, кто был настоящим преступником. Я знаю, кто украл те бриллианты. Я знаю, кто разрушил мою семью. И сейчас я хочу рассказать правду. То, о чём молчала много лет.
Макарена выронила пульт, он ударился об пол, батарейки выскочили и покатились под диван, но никто не обратил на это внимания.
– Этот сериал не просто мелодрама. Это моя исповедь. Это крик души. Это попытка восстановить справедливость, хотя прошло десять лет. И я обещаю вам: в финале этой истории правда восторжествует. Все точки над i будут расставлены. Все. Даже те, что казались похороненными навсегда.

Экран заполнила суета, а далее кадр сменился, вернувшись вновь в студию утреннего шоу местного телеканала, где ведущий с горящими от возбуждения глазами принялся смаковать такую горячую для этого маленького городка новость.
Луиза сидела, прижав ладонь ко рту. Её голубые глаза смотрели на экран с выражением, которое невозможно было описать. Там было всё: и боль, и страх, и надежда, и отчаяние.
– Мама... – начала Макарена.
Амелия, стоявшая в дверях, всплеснула руками:
– Ну?! Я что говорила?! Весь город уже гудит! И ваша Астрид... – она запнулась, заметив, наконец, выражение лиц Луизы и Макарены. – Ой, девочки... вы чего? Это же хорошо, что она правду говорит? Или... не хорошо?
Макарена медленно повернулась к ней. Её лицо было белым, как мел, только глаза лихорадочно горели.
– Амелия, – сказала она ледяным голосом, от которого соседка попятилась к двери, – спасибо, что сообщили. Мы разберёмся.
– Ну, я... я пойду, да? – залепетала та. – Вы заходите, если что... я всегда рада...
Она выскользнула за дверь. Захлопнув за ней створку, Макарена прислонилась к ней лбом, её руки дрожали.
– Вот дура.... – прошептала она. – Какая же дура!
– Мака... – Луиза поднялась с дивана, шатаясь, как в тумане. – Мака, что она делает? Зачем? Она же... она же нас не спросила! Она же не имеет права!
– Мама, сядь. – Макарена бросилась к матери, подхватила её под руку, усадила обратно. – Тебе нельзя волноваться, давление подскочит.
– Какое давление?! – Луиза вырвала руку, и в её глазах впервые за много лет вспыхнул гнев. – Моя дочь собралась рассказывать всему миру то, что мы десять лет хоронили! То, из-за чего твой отец... – её голос сорвался, – из-за чего Эдуардо...
– Я знаю, мама. – Макарена присела рядом, обняла её за плечи. – Я знаю…но сейчас нельзя паниковать, нужно понять, что она задумала.
– Она ничего не задумала… – Луиза всхлипнула. – Она просто хочет оправдаться. Хочет снять груз со своей совести… А о нас она подумала? О Пилар? О том, что теперь скажут люди?
– Ой, а что скажут люди? – раздался вдруг голос с лестницы.
Пилар стояла на нижней ступеньке, заспанная, в длинной футболке, с взлохмаченными волосами. В руках она держала телефон, и её глаза, такие же карие, как у Макарены, были прикованы к экрану.
– Пилар, ты уже встала? – Макарена вскочила, загораживая телевизор. – Иди на кухню, завтрак готов...
– Мам, я всё видела.
Перебила Пилар, подходя ближе. Она не отрывала взгляда от экрана, где теперь показывали повтор, снова лицо Астрид, её горящие глаза, её твёрдый голос.
– Это же тётя Астрид, да? Та самая, о которой вы никогда не говорите?
Луиза и Макарена переглянулись.
– Пилар, это не твоего ума дело. – Начала Макарена, но дочь уже подошла к дивану и села рядом с бабушкой, поджав под себя ноги.
– Это она про дедушку говорила? – спросила Пилар тихо. – Про то, что его посадили несправедливо? Я знаю эту историю, мне Макс рассказывал. Ну, немного.
– Макс?! – Макарена всплеснула руками. – Я ему голову оторву!
– Мам, не надо никому отрывать голову. – Пилар смотрела на экран, где уже показывали фрагменты из разных сериалов Астрид. – А она смелая…Я не знала, что она такая. Я думала, она просто звезда, которая нас бросила. А она хочет справедливости для дедушки.
Луиза всхлипнула.
– Деточка, ты не понимаешь...
– А вы объясните. – Пилар посмотрела на бабушку с искренним интересом. – Объясните, почему вы злитесь, если она говорит правду? Разве это плохо?
Макарена молчала. Что она могла ответить? Что некоторые вещи лучше не вспоминать? Что отца уже не вернешь, а они все здесь, и эти пересуды, которые опять начнутся, слишком болезненные. Да ещё и новый начальник, свалившийся на её голову, который невесть в чем её подозревает…
– Пилар, иди на кухню, – сказала она устало. – Пожалуйста. Нам нужно поговорить с бабушкой.
Пилар посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было что-то новое – не детское любопытство, а почти взрослое понимание того, что от неё что-то скрывают.
– Ладно, – сказала она, наконец, и поднялась. – Но я всё равно найду в интернете полную запись её интервью.– Она кивнула на телевизор. – Я имею право знать, что происходит в моей семье, я уже не маленькая.
И вышла, оставив женщин в гостиной.
Макарена опустилась на диван рядом с матерью. Они сидели молча, глядя на экран, где теперь шла реклама стирального порошка.
– Что будем делать? – спросила Луиза шёпотом.
– Не знаю… – честно ответила Макарена. – Не знаю, мама. Но она должна нам объяснить зачем она приехала.
– Знаешь, – сказала Луиза тихо, – когда она уезжала, я думала, что потеряла дочь навсегда. А теперь... теперь я не знаю, что думать. Она говорит про справедливость. Про папу. Может быть, она действительно хочет всё исправить?
– Исправить? – Макарена горько усмехнулась. – Мама, папу не вернёшь. И нашу семью не вернёшь. И десять лет не вернёшь. Чтобы она сейчас ни сказала, это не исправит прошлого.
На экране снова замелькали кадры с пресс-конференции. Астрид, прямая, как струна, смотрела прямо в камеру. И Макарена вдруг поймала себя на мысли, что впервые за десять лет видит в этой женщине не предательницу, не беглянку, не причину всех бед. А сестру. Маленькую сестрёнку, которую она когда-то любила больше всего на свете.
– Господи, – прошептала она, закрывая лицо руками. – Что же ты творишь, Астрид? Что же ты делаешь с нами?

****
Астрид вынырнула из сна внезапно, будто её кто-то позвал по имени. Солнце уже пробралось в комнату – наглое, бесцеремонное, оно лезло в щель между шторами тонкими золотыми пальцами и рисовало на потолке длинную, дрожащую полосу. Она не открывала глаза. Лежала неподвижно, боясь спугнуть то хрупкое равновесие, в котором пребывало тело.
Голова не болела. Сердце билось ровно, глубоко, как бьётся оно только в редкие минуты настоящего покоя. И это было неправильно. Совсем неправильно.
Потому что когда она ложилась спать уже глубокой ночью, когда за окном затих последний мотоцикл и город провалился в сонную тишину, она была абсолютно уверена: утром придёт расплата. Утром проснётся паника, страх, сожаление. Утром она возненавидит себя за то, что сделала.
За то, что сказала это. Вслух. При всех.
Но утро пришло, и ничего не случилось. Тишина в груди была такой непривычной, такой подозрительной, что Астрид даже испугалась по-настоящему. Не того, что напишут в  газетах и в интернете. Не того, что сделает Хавьер. А того, что внутри неё что-то сломалось. Или наоборот встало на место.
Она перевернулась на спину, рывком, будто бросаясь в холодную воду, и уставилась в потолок. Белый, высокий, с лепниной по краям – такой спокойный, такой равнодушный. Мысли ворочались медленно, как тяжёлые камни, которые ворочают только затем, чтобы убедиться: сдвинуть с места всё равно не получится.
Я сказала это.
Она закрыла глаза, и словно увидела со стороны вчерашний вечер. Себя сидящую за длинным столом, под вспышками камер, с прямой спиной и ледяным взглядом. Увидела, как дрогнуло лицо женщины в четвёртом ряду – Летисия Фернандес. Трусливой Летисии, которая всегда пряталась за чужими спинами. Увидела, как побледнел Уго. Как напрягся Маурисио.
И свой собственный голос, который звучал так, будто говорил не она, а кто-то другой, та прежняя Астрид, которую она похоронила десять лет, когда сбежала из этого города.
«Я знаю, кто был настоящим преступником. Я знаю, кто украл те бриллианты. Я знаю, кто разрушил мою семью. И сейчас я хочу рассказать правду».
Она повторила это про себя, смакуя каждое слово, как пробуют вино. И самое удивительное было то, что слова звучали так же твёрдо, как вчера. Так же правильно.
– Чёрт, – прошептала она в пустоту комнаты, открывая глаза.
И вдруг улыбнулась. Сама себе.
В этот момент городской телефон на тумбочке ожил, оглашая спальню мелодичной трелью. Протянув руку, Астрид взяла трубку.
– Да? – голос после сна звучал хрипло, она откашлялась.
– Сеньорита Контрерас, простите за беспокойство… – портье говорил каким-то странным, придушенным голосом. – К вам пришли. Несколько посетительниц. Они... они настаивают на встрече.
Астрид села на кровати, натягивая одеяло на голые плечи. Сердце вдруг пропустило удар, потом забилось часто-часто, как птица в клетке.
– Кто именно?
Пауза. Шорох бумаги.
– Сеньора Летисия Фернандес, сеньора Химена Арриага и сеньора Сильвия Гонсалес. Они говорят, что это... что это очень важно. По личному делу.
В трубке повисла тишина. Астрид замерла. Три имени. Три женщины. Три девушки, какими они были тогда – испуганные, злые, отчаявшиеся. Три свидетельницы той ночи. Три сообщницы.
Она думала, что никогда больше их не увидит. Что клятва, данная в темном полуразрушенном доме на краю города десять лет назад, похоронила их всех в разных могилах, далеко друг от друга. Она ошиблась.
– Проводите их в конференц-зал. – Сказала Астрид, и голос не дрогнул. – Я спущусь через двадцать минут. И проследите, чтобы нам не мешали.
– Слушаюсь, сеньорита.
Астрид медленно опустила телефон на кровать. Посидела так несколько секунд, глядя в одну точку на стене. Потом встала и пошла в душ.
Вода была ледяной, она специально не стала открывать горячий кран. Холод отрезвлял, и заставлял собраться. Кожа покрылась мурашками, но внутри, в груди, разгоралось странное, почти иррациональное чувство. Уверенность. И спокойствие.
Десять лет назад её семья пострадала больше всех от этой истории, ОНИ же остались в тени. Их не допрашивали. Не смотрели на них косо. Не сплетничали за их спинами. Своё преступление они совершили вчетвером, но задыхалась, просыпалась в холодном поту она одна. И вот они здесь. Все.
Она оделась просто – джинсы, белая рубашка, минимум макияжа. Только тональный крем, чтобы скрыть бледность, и тушь, чтобы глаза не казались совсем пустыми. Волосы без привычных локонов просто спадали на плечи. Это не светский раут, это встреча без галстуков, как говорят политики.

Конференц-зал на первом этаже был маленьким, тесным, с овальным столом и несколькими жёсткими стульями. Астрид вошла и сразу увидела ИХ.
Они сидели напротив двери. Три женщины.
Летисия Фернандес – та, что всегда была мямлей и трусихой. Сейчас она вжалась в стул, комкая в руках носовой платок, и её глаза, красные, припухшие, смотрели на Астрид с откровенным испугом. Она вся казалась какой-то сдувшейся, уменьшившейся, словно из неё выпустили воздух.
Химена Арриага – та, что была самой дерзкой, самой смелой. Когда-то её отец был мэром города, и Химена с малолетства привыкла получать всё самое лучшее. Астрид знала, что несколько лет назад отца Химены уволили со службы со скандалом, и семья потеряла своё былое положение, и финансово сильно просела. Однако по Химене было не видно, что она бедствует. Сейчас ей было слегка за тридцать, и она всё ещё была красива – той особой, чуть хищной красотой женщины, которая знает себе цену и умеет этой ценой торговаться. Короткое каре платинового блонда, идеально уложенное, обрамляло лицо с острыми скулами и тёмными глазами, обведёнными густой, чуть вызывающей подводкой. Губы как всегда ярко красные. И платье, идеально облегающее фигуру как вторая кожа. Она не изменилась. Или делала вид.
Сильвия Гонсалес – она сидела в углу, откинувшись на спинку стула, и даже не смотрела на вошедшую Астрид. Чёрные джинсы, простая майка без рукавов, открывающая худые, жилистые руки, длинные тёмные волосы отброшенные назад – ни одной лишней детали, ни одного намёка на желание понравиться или быть замеченной. В ней вообще не было ничего, что привлекало бы внимание. И в этом чувствовалась система. Сильвия Гонсалес не желала, чтобы её замечали. Когда-то, десять лет назад, она была другой – мягкой, круглолицей, с вечно влажными от слёз глазами. Она влюбилась первой. Она привела ЕГО в их компанию. Она дольше всех не могла поверить, что ОН – чудовище. И когда правда обрушилась на них всех, Сильвия сломалась сильнее остальных. Сейчас перед Астрид сидела другая женщина. Лицо – застывшая маска, на которой невозможно прочесть ни одной эмоции. Тонкие губы плотно сжаты, скулы заострены, глаза тёмные, глубокие, смотрят исподлобья, тяжело. В них нет ни страха, ни мольбы, ни даже любопытства. Только глухая, давно застывшая настороженность человека, который привык, что мир место опасное, и расслабляться в нём нельзя ни на секунду.
Тишина повисла в комнате такая плотная, что её можно было резать ножом.
Астрид закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
– Здравствуйте, – сказала она просто.
Никто не ответил. Летисия всхлипнула. Химена скорчила негодующую гримасу, и выразительно посмотрела на часы. Сильвия прищурилась, окидывая Астрид оценивающим взглядом, словно сканировала, пытаясь понять, что она задумала.
Астрид прошла к столу, и села напротив них. Позу постаралась держать нарочито расслабленной. На губах уверенная полуулыбка, заученная за долгую актерскую карьеру.
– Я знала, что вы придёте. – Сказала она. – Рано или поздно.

Отредактировано Francisca (20.03.2026 19:25)

Спасибо, Саша! Надеюсь скоро станет ещё интереснее, когда начнётся охота

Да, Игнасио действительно совсем не прост

Зато как удобно, что оба вращаются в актерской среде, информацию можно получить на раз  Правда конечно не всю. В СМИ не будут описаны проблемы Маурисио в семье, а про Астрид не напишут, что у неё богатый покровитель

В отличие от всех остальных, Астрид сама хотела вернуться в прошлое, и перебудоражить эту историю. Вопрос в том, насколько она готова к этому. Потому что одно дело представлять как триумфально возвращаешься в город юности, и красиво выдаешь правду. И другое, как это всё выглядит в реале   Боюсь, что она не просчитала всех возможных последствий своих действий

Мне кажется, когда у пары всё скатывается к тому, что у Маурисио и Паулины - это уже даже не начало конца, а вполне себе конец. И вывернуть с него очень сложно

Глава 4 – Когда прошлое возвращается

ЧАСТЬ I

Тишина в конференц-зале была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Астрид сидела во главе овального стола, положив руки перед собой, сплетя пальцы в замок. Она с каким-то болезненным любопытством рассматривала их. Трёх женщин, с которыми её связывало не прошлое, не дружба, не общие воспоминания о беззаботной юности. Их связывала только одна ночь. Одна ошибка. Одна смерть.
Летисия Фернандес не изменилась. В свои тридцать с небольшим она выглядела так же, как десять лет назад – лицо с вечно влажные глаза, мягкие, бесформенные плечи, которые она сутулила, словно пыталась стать меньше, незаметнее. Её пальцы машинально комкали носовой платок, скручивая его в жгут, разжимая, снова скручивая.
Вся поза Химены Арриага была вызывающе расслабленной, идеально выверенная броня женщины, которая привыкла, что мир крутится вокруг неё. Она смотрела на Астрид с холодным, оценивающим высокомерием. Красные губы были плотно сжаты, но Астрид знала: эта женщина умеет кричать. Она слышала её крик той ночью. Слышала, как Химена кричала, нанося удар за ударом.
Зато взгляд Сильвии Гонсалес был устремлён куда-то в сторону: на узор обоев, на пылинки в солнечном луче, на что угодно, только не на человека, который заставил их всех собраться здесь.
Астрид ждала, скорее из вредности. Ведь это они её нашли, они к ней пришли, а своё слово она сказала ещё вчера. Она смотрела на них, трёх женщин, с которыми её свела судьба самым жестоким образом. Они не были подругами. Знали друг друга по общим знакомым, компании в которой иногда пересекались, но не дружили. Просто четыре девушки, которых один мужчина обманул по отдельности, а потом судьба столкнула их вместе в заброшенном доме на окраине города.
– Ты… – начала наконец Летисия, её голос её прозвучал тонко, надтреснуто. – Зачем ты это сказала? При всех? Мы же договаривались!
Она вцепилась пальцами в край стола, так сильно, что костяшки побелели.
– Мы же поклялись никогда и никому не рассказывать.Ты обещала, Астрид!
Астрид смотрела на неё спокойно. В этом взгляде не было ни злости, ни презрения только усталость человека, который долгие годы тащил на себе тяжёлую ношу.
– А ты помнишь, что было той ночью, Летисия? – спросила она тихо. – Помнишь, как мы стояли в том доме на окраине? Как ты плакала? Как умоляла нас никому не говорить…
Летисия съёжилась, словно от удара - она ненавидела эти воспоминания, но не могла их стереть.
– Но ты обещала… – прошептала она.
– Я обещала. – Астрид кивнула. – И десять лет молчала. Десять лет, Летисия! Пока моего отца осудили за то, что он не совершал. Пока он вешался в тюрьме. Пока моя мать и сестра жили в городе, где на них показывали пальцем… – её голос дрогнул, но только на секунду, она перевела дыхание, и снова стала спокойной, почти равнодушной. – А ты? Ты жила своей жизнью, вышла замуж. У тебя родился ребенок. Ты забыла всё что случилось десять лет назад.
– Не забыла! – выкрикнула Летисия, и в её глазах блеснули слёзы. – Я каждую ночь просыпалась! Каждую! Я видела его лицо… его глаза… когда он… – она запнулась, не в силах продолжать.
– Заткнись! – голос Химены прозвучал резко, как пощёчина.
Летисия замолчала на полуслове, даже не возмутившись, привыкла всегда подчиняться тем, кто сильнее.
Химена медленно перевела взгляд с Летисии на Астрид. Её тёмные глаза сузились, губы скривились в усмешке.
– Какая трогательная сцена. – Протянула она. – Прямо как в твоих дешёвых сериалах. Только, знаешь, Астрид, есть одно маленькое «но».
Она наклонилась вперёд, положив локти на стол.
– Ты не одна принимала решение, мы все там были, и мы все молчали. Не только ты. Но сейчас ты решила, что имеешь право говорить за всех? Ты, которая сбежала из города первой? Ты, которая устроилась в Мехико под крыло богатого папика, трахалась за деньги и делала вид, что ничего не случилось? Или скажешь, что добилась всего исключительно талантом? Никогда не поверю! А теперь, когда тебе это выгодно, ты вдруг вспомнила о справедливости?
Астрид почувствовала, как кровь прилила к щекам. Оскорбление было рассчитано точно и попало в самую больную точку, в ту самую, где жило её прошлое, которым она не гордилась. Но она не отвела взгляда.
– Ты права, – сказала она спокойно, – я не одна принимала решение, мы все там были. И мы все виноваты. Но знаешь, в чём разница, Химена?
Она сделала паузу.
– Моя семья пострадала больше всех, а вы отделались легким испугом. Но я готова заплатить за свою вину. Я готова признаться в том, что была наивной дурой, которая поверила проходимцу. Что по моей вине ему удалось украсть бриллианты, что мы выяснили всё слишком поздно. А потом....

– Не смей читать нам мораль! – Химена вскочила, опрокинув стул, который с грохотом покатился по полу. Её лицо исказилось гримасой ярости, под которой отчётливо проступал страх. – Не строй из себя святошу, думаешь, ты лучше нас? Или что твой папик тебя отмажет от тюрьмы? Не забывай, что твои руки в крови не меньше наших! А срок давности того, что мы сделали ещё не истёк.
– Я знаю, – тихо сказала Астрид. – Я никогда не говорила, что я лучше.
– Тогда зачем? – Химена подалась вперёд, опираясь руками о стол, и её голос сорвался на крик. – Зачем ты всё это затеяла? Чтобы погубить нас? Чтобы нас посадили? Чтобы мы сгнили в тюрьме? Кому от этого станет лучше?!
– Мне! – Астрид тоже вскочила, и впервые за этот разговор её голос дрогнул по-настоящему, обнажая боль, которую она прятала десять лет. – Ты думаешь так легко жить дальше с чувством вины за то, что мой отец погиб из-за меня? Я могла его спасти, но не сделала этого. Эта правда разъедает меня изнутри каждый день… – она перевела дыхание, пытаясь унять дрожь, – а все, потому что мы убили Марсело. Мы убили его, Химена. Или ты забыла?
Тишина стала абсолютной.
Летисия заскулила, закрыв лицо руками. Химена отшатнулась, будто Астрид ударила её. Даже Сильвия, всё это время сидевшая неподвижно, медленно повернула голову, тяжесть её взгляда ощущалась почти физически.
– Мы не хотели его убивать, – сказала Химена, но в её голосе уже не было прежней уверенности.  – Это была нелепая случайность. Он нас обманул…каждую из нас...
– Ты первая на него накинулась. – Перебила Астрид. – Помнишь?
Она смотрела на Химену, и перед её глазами снова вставала та ночь, с бушевавшей на улице грозой. И дом, с запахом сырости и гнилых досок. Тусклый свет уличных фонарей, который проникал в комнаты старого дома,  дрожа на стенах, и временами выхватывая из темноты лица. И он – мужчина, которого каждая из них считала своим. Который каждой из них шептал слова любви, и получил не только их тело, но то, ради чего всё это затеял. У Астрид информацию о том, где и как хранятся бриллианты, и как можно незаметно пробраться на фабрику. У Химены деньги на то, чтобы сбежать заграницу. Через Летисию, мать, которой работала тогда паспортисткой, получил новые чистые документы. А Сильвия, фактически её роль сводилась к тому, чтобы ввести его в компанию, где были нужные люди.
– Вы помните ту ночь? Мы стояли в том доме, – продолжила Астрид, и её голос звучал ровно, бесцветно, словно она читала чужую историю, а не свою собственную. – Мы только что поняли, что он обманул каждую из нас. По отдельности. Ты, Химена, отдала ему деньги, которые украла у своего отца, чтобы, как ты думала, сбежать с Марсело. Ты, Летисия, познакомила его с матерью, и уже собиралась за него замуж. Ты, Сильвия… – она посмотрела на женщину в углу, – ты вообще не знала, кто он такой, ты просто поверила, что он тебя любит.
Сильвия не ответила. Её лицо оставалось непроницаемым, но руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки.
– А я, – Астрид горько усмехнулась, – я рассказала ему о бриллиантах. О том, как отец хранит ключи, о системе охраны, о том, когда на фабрике меняют смену. Я подарила ему всё на блюдечке, потому что думала, что он моё будущее. Что он меня любит.
Она замолчала, и в этой тишине вдруг отчётливо прозвучали звуки из прошлого – крики, удары, а потом тишина. Та самая тишина, которая снилась ей каждую ночь на протяжении десяти лет.
– В ту ночь именно ты, Химена, нас всех собрала. – Продолжила Астрид, глядя на женщину напротив.
– Я хотела, чтобы он понял, что мы его раскрыли.  – Голос Химены дрогнул.
– И ты первая на него накинулась. Ты била его. Кричала. Оскорбляла, и требовала вернуть деньги. А потом…
– А потом мы все на него набросились. – Подала голос Сильвия. – Мы били его. Каждая. Я не помню, сколько это длилось. Минуту. Пять минут. Пока он не споткнулся.... И не упал...
Она замолчала, и в комнате стало так тихо, что Астрид слышала собственное сердцебиение.
– Это была случайность! – жалобно выкрикнула Летисия. - Он просто ударился виском об угол какой-то тумбочки. Это не мы его убили.
– Ты в это правда веришь? – невесело хмыкнула Астрид. - Мы должны были отдать его полиции, а вместо этого просто устроили самосуд. Я до сих пор помню, как он лежал там на грязном полу... Мёртвый. А мы решали что делать. Пока ты, Сильвия, не предложила замуровать его в подвале этого дома... Как в склепе.
– И это было самое правильное решение. – Равнодушно пожала плечами Химена. – Марсело был подонком, который всего лишь поплатился за то, что сделал.
Астрид обвела взглядом всех троих.
– Я помню нашу клятву. Но знаете, что я вам скажу? Так же я отчётливо понимаю, что больше не могу так жить. Пусть я не знаю, где бриллианты, пусть не знаю куда он их спрятал. Но я знаю только одно: я больше не могу молчать. Я не могу смотреть в зеркало, зная, что моя трусость стоила жизни отцу. Я не могу просыпаться по ночам, слыша его голос.
Она сделала паузу, собираясь с силами.
– Я не требую, чтобы вы признавались, но я расскажу всё, что знаю. О том, как он нас обманул. О том, как мы его нашли. О том, что случилось в ту ночь. Я расскажу правду.
– Ты хочешь, чтобы нас посадили, – прошептала Летисия.
– Я хочу, чтобы правда восторжествовала. – Астрид устало посмотрела на неё. – Что будет с нами это уже другой вопрос. Но я не могу больше жить во лжи. Я не могу больше притворяться, что той ночи не было. Что мы не убили человека. Что мой отец не повесился из-за того, что мы испугались сказать правду.
Она замолчала. В комнате стало тихо – так тихо, что было слышно, как за окном поют птицы, как где-то внизу, на улице, торговец зазывают покупателей, как течёт обычная, мирная жизнь, в которой нет места десятилетней давности и мёртвому человеку, которого они похоронили в заброшенном доме на окраине города.
– Если ты это сделаешь, Астрид, клянусь Богом ты пожалеешь об этом. - Зло прошипела Химена. - Не смей втягивать нас в свою рефлексию. Ты не имеешь на это права.
- Я тебя не боюсь, Химена, так что не пугай.
- А зря, стоило бы, потому что я никому не позволю разрушить мою жизнь из-за глупой ошибки.
- Ты называешь глупой ошибкой смерть человека? Извини, но у меня иная точка зрения. А теперь уходите. – Подытожила Астрид. – Вы получили предупреждение, дальше решайте сами.
Летисия вскочила первой, чуть не опрокинув стул. Химена поднялась медленно, с достоинством, но в её глазах уже не было прежнего высокомерия, теперь там плескалась ярость. Сильвия задержалась у двери.
Она обернулась, и впервые за этот разговор Астрид увидела её лицо без маски. Под глазами залегли глубокие тени, губы были плотно сжаты, но в глазах… в глазах было что-то, чего Астрид не ожидала увидеть. Не гнев. Не ненависть. А что-то похожее на облегчение.
– Ты знаешь, – сказала Сильвия негромко, – я ждала этого момента десять лет. Я думала, что буду бояться. А теперь… – она покачала головой, и уголок её губ дрогнул в подобии улыбки, – теперь я чувствую только… усталость. Я устала бояться, Астрид. Я устала просыпаться по ночам и видеть его лицо. Я устала слышать тот звук...глухой удар его головы о дерево. Я устала помнить, как он падал. Как мы стояли и смотрели.
Она помолчала, словно собираясь с силами.
– Он заслужил, чтобы его остановили. – Сказала она наконец. – Он разрушил твою семью. Он обманул нас всех. Он украл у нас деньги, время, надежду. Но то, что случилось той ночью… – она опустила глаза, и в её голосе впервые зазвучало что-то человеческое, – это было не наказание. Это была катастрофа. Мы не хотели его убивать. Мы просто… хотели, чтобы он вернул нам нашу жизнь.
Астрид смотрела как Сильвия выходит, и в груди у неё что-то сжалось, но не от страха, а скорее от ощущения больших перемен в будущем.
Они вышли, и когда дверь закрылась, в комнате снова стало тихо.
Астрид продолжала сидеть, глядя на три пустых стула, на платок, который Летисия забыла. Её руки дрожали. Она сжала их в кулаки, но дрожь не проходила.
Она подошла к окну, и прислонилась лбом к холодному стеклу. Внизу, на узких улочках, кипела жизнь: торговцы выкрикивали товар, дети гоняли мяч, суетились прохожие спеша по своим делам. Город жил своей жизнью, не зная, что где-то в его лабиринтах, в заброшенном доме на окраине, десять лет назад четыре девушки убили человека. И сейчас всё это вернулось к ним вновь. Точнее она сама это вернула.

****

День на фабрике тянулся медленно, как расплавленный свинец. Бомба брошенная Астрид накрыла маленький городок своей оглушительной волной. Фабрика не осталась в стороне, в цехах рабочие перешёптывались, косясь на Макарену, но никто не решался спросить прямо.
Макс делал вид, что не замечает. Он стоял у своего верстака, проверяя партию серебряных подвесок, но пальцы двигались механически, а мысли были далеко, сложившаяся ситуация нервировала. И даже природный оптимизм не помогал.
Он настолько погрузился в себя, что не сразу услышал телефонную трель.
Звук разорвал тягучую тишину цеха, заставив нескольких рабочих вздрогнуть. Макс оглянулся на свой фартук, висящий на крючке, из кармана которого доносилась настойчивая, требовательная мелодия. Он бросил подвеску на верстак, вытер руки о ветошь и, стараясь не привлекать лишнего внимания, подошёл к фартуку.
На экране высветилось имя: «Хорхе».
Сердце пропустило удар. Макс огляделся – Пабло возился с бумагами в дальнем конце цеха, рабочие были заняты своим делом, никто не смотрел в его сторону. Он нажал кнопку ответа, прижал телефон к уху и отошёл в угол, где гул станков заглушал голос.
– Да… – сказал он тихо, почти шёпотом.
– Выходи, – голос Хорхе был низким, глухим, без обычной теплоты. – Я у ворот.
И всё. Никаких объяснений, никаких «как дела» или «не говори никому». Просто приказ, короткий и жёсткий.
Макс убрал телефон, повесил фартук на крючок. Пальцы слегка дрожали, когда он застёгивал пуговицы рубашки.
Он направился к выходу, стараясь идти размеренно, не слишком быстро, чтобы не привлекать внимания. Пабло поднял голову от бумаг, проводил его взглядом, но ничего не сказал – то ли не решился, то ли был слишком занят своими мыслями о новом начальстве.
Солнце на улице стояло в зените, заливая фабричный двор ослепительным светом. Макс прищурился, привыкая к яркости, и сразу увидел его.
Хорхе ждал у старых фабричных ворот, в тени акации, которая росла здесь ещё до того, как Макс впервые переступил порог этого места. На нём была простая клетчатая рубашка с закатанными рукавами – не та, в которой он ходил по цехам много лет, а другая, домашняя, мятая, будто он надел её второпях. Он стоял, прислонившись к стволу, и смотрел на фабрику:  на её стены, на окна, за которыми сейчас, возможно, Игнасио Монтес перерывал его старые бумаги.
Макс подошёл ближе. Хорхе не обернулся, не подал виду, что заметил его. Он смотрел куда-то вдаль: на высокие трубы, на крыши цехов, на всё, что было частью его жизни последние двадцать лет.
– Хорхе, – тихо окликнул Макс, останавливаясь рядом.
Хорхе медленно перевёл на него взгляд. Глаза его были тяжёлыми, красноватыми – то ли от бессонницы, то ли от того, что он смотрел на солнце слишком долго, не мигая.
– Есть дело, нужно поговорить.

Коротко проговорил Хорхе, цепко осматривая взглядом ворота охраны, где дремал старый Хосе, пустынную улицу, окна фабрики.
– Садись в машину, нас не должны видеть вместе.
Макс кивнул, и, не проронив не слова, уселся на пассажирское сиденье. На сей раз в нём не было ни веселья, ни легкости. Всего того, что было присуще этому мужчине.

****

Съёмочная группа оккупировала небольшую площадь в старой части города, там, где узкие улочки сходились в неправильную звезду, а балконы старых домов нависали так низко, что казалось до них можно дотянуться рукой. Уго выбрал это место не случайно, именно здесь, среди выцветших стен цвета охры и терракоты, в тени кованых фонарей и под прицелом камер, его история должна была обрести плоть и кровь.
Ассистенты суетились вокруг камер, осветители настраивали софиты, звукорежиссёр проверял микрофоны. В воздухе пахло нагретым камнем, кофе из ближайшего кафе, и тем особым, ни с чем несравнимым запахом съёмочной площадки – смесью пота, напряжения и творческого хаоса.
Астрид сидела в шезлонге под большим чёрным зонтом, сжимая в руках стакан с апельсиновым соком, который она так и не пригубила. На ней было простое шифоновое платье молочного оттенка. Его ткань красиво струилась, создавая нужный образ, в котором была хрупкость и уязвимость, но за ними прятался волевой характер. Но сейчас Астрид не играла. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку на булыжной мостовой, и её лицо было бледнее обычного.
Утренняя встреча со старыми знакомыми выжала из неё все силы. И хотя Астрид знала, что рано или поздно этот разговор состоится, она не ожидала, что он вытянет из неё столько.
– Сеньорита Контрерас, – голос ассистентки режиссера вырвал её из оцепенения, – сеньор Торрес спрашивает, вы готовы?
Астрид моргнула, возвращаясь в реальность.
– Да. – Сказала она, хотя сегодня не была готова, вообще ни к чему.
Она сделала глоток сока, и прохладная жидкость приятно охладила горло. Поставив стакан на маленький складной столик, поправила волосы, упавшие на лицо, и поднялась.
Съёмочная площадка жила своей жизнью. Камеры были установлены, свет настроен, статисты – местные жители, нанятые для фона – заняли свои места. В центре этого организованного хаоса, как паук в центре паутины, восседал Уго Торрес. Он сидел в своём режиссёрском кресле, скрестив ноги, и рассматривал монитор.
– Астрид!
Воскликнул он, заметив её. Голос его звучал бодро, даже приторно-сладко, это был верный признак того, что он либо в отличном настроении, либо что-то задумал.
– Выглядишь потрясающе. Этот цвет тебе идёт. Прямо Мадонна с младенцем, только без младенца.
– Уго. – Кивнула она сухо, не реагируя на его сомнительный комплимент. – Мы готовы?
– Почти. Ждём только нашего красавчика.
Он кивнул куда-то в сторону, и Астрид проследила за его взглядом.
Маурисио стоял у стены старого дома, разговаривая с кем-то по телефону. На нём была светлая рубашка с закатанными рукавами, открывающая загорелые предплечья, тёмные брюки и лёгкие замшевые ботинки. В этом образе простом, почти небрежном было что-то, отчего у Астрид на секунду перехватило дыхание. Он выглядел не как актёр, готовящийся к сцене. Он выглядел как человек, который живёт здесь, в этом городе, дышит этим воздухом, ходит по этим улицам.
Он говорил тихо, прикрыв микрофон рукой, и лицо его было напряжённым. Астрид заметила, как он несколько раз провёл рукой по волосам, этот жест, она уже видела раньше, и распознавала его как признак беспокойства. Разговор явно был не из приятных.
Он нажал кнопку отбоя, убрал телефон в карман и, подняв голову, встретился с ней взглядом. Астрид, несколько стушевавшись будто её застукали за подглядыванием, отвела взгляд первой.
– А вот и наш герой! – Уго хлопнул в ладоши, привлекая внимание. – Маурисио, друг мой, мы тебя заждались. Семейные проблемы?
– Рабочие. – Коротко ответил Маурисио, подходя ближе. – Агент звонил. Ничего серьёзного.
– Ну и славно. – Уго поднялся из кресла, оглядывая площадку. – Тогда начнём. Эмоциональный разговор на улице. Она ищет ответы, он их даёт. Химия, ребята, химия! Мне нужны искры!
В этот момент из-за камер появилась Синтия.
Она вышла из-за спин операторов с таким видом, будто была здесь главной, а не просто ассистенткой главной звезды. На ней было короткое платье цвета фуксии, обтягивающее каждую линию её длинноногой фигуры, волосы уложены в идеальные локоны. Макияж яркий, вызывающий, словно она собиралась не на съёмочную площадку, а на красную дорожку.
– Астрид, дорогая, – пропела она, подлетая к актрисе, – ты сегодня просто сияешь!
Астрид промолчала, откровенно проигнорировав эту тираду. Синтия не смутилась, она вообще никогда не смущалась. Её взгляд уже скользнул дальше, в сторону Маурисио, и в нём загорелся тот самый хищный огонёк, который Астрид видела у неё каждый раз, когда в поле зрения появлялся интересный мужчина.
– Маурисио, я так давно хотела с вами познакомиться. – Синтия сделала шаг в его сторону, её улыбка стала шире, а голос ниже и интимнее. – Я столько слышала о вас. Говорят, вы гениально играете. Я Синтия, ассистентка Астрид.
Она протянула руку, и Маурисио, воспитанный до мозга костей, пожал её.
– Очень приятно. – Сказал он ровно, без той теплоты, которая обычно появлялась в его голосе при знакомстве с новыми людьми.
Синтия этого не заметила, или сделала вид, что не заметила. Она задержала его руку в своей на секунду дольше, чем требовал этикет, и её пальцы слегка сжались.
– Я так волнуюсь за наш проект. – Продолжала она щебетать. – Это же такая ответственность быть рядом с Астрид, поддерживать её в таком сложном, личном проекте. Она ведь сама написала сценарий, вы знаете? Это очень смелый шаг. Не каждая актриса решится на такое.
В её голосе не было восхищения, зато если вслушаться хоть немного, становилось ясно, что нарочитая сладость таит в себе насмешку.
– Знаю. – Коротко ответил Маурисио, он аккуратно высвободил руку и перевёл взгляд на Астрид. – Готова?
Внутри Астрид всё клокотало от бессонной ночи, от вчерашнего разговора, от Синтии с её фальшивой заботой и липкими пальцами, от этого мужчины, который смотрел на неё сейчас с таким спокойствием, будто не замечал ничего вокруг. Но она собралась.
– Да. – Сказала она, и даже дежурно улыбнулась. – Будем работать.
Синтия не отошла далеко, она встала в тени, чуть поодаль от камер, скрестила руки на груди и приготовилась наблюдать. Её глаза следили за каждым движением актрисы, фиксировали каждую деталь. Она копировала не только стиль, но и манеры, интонации, жесты. И сейчас, стоя в тени, она и сама напоминала тень, которая мечтает стать оригиналом.
– Итак. – Уго подошёл к ним, держа в руке свёрнутый в трубочку сценарий, которым он размахивал как дирижёрской палочкой. – Сцена один.
Он говорил медленно, смакуя каждое слово, словно от того, как он их произнесёт, зависело нечто большее, чем просто начало съёмок.
– Первая сцена сериала. Первая встреча наших героев. Она стоит у фонтана, смотрит на воду, думает о том, как её жизнь разбилась вдребезги. Он проходит мимо случайно, невзначай. Останавливается. Спрашивает, всё ли в порядке. Она не отвечает. Он не уходит. Просто стоит рядом. Молча. Тридцать секунд. Ни слова. Только взгляды, только ветер, только этот город.
Он обвёл рукой площадь, старые стены, фонтан, который журчал в центре, рассыпая солнечные блики по камням.
– Это заявка на весь сериал, – продолжил Уго, и голос его стал тише, серьёзнее, – два человека, которые не знают друг друга. Один потерял всё. Другой ищет, что потерял. Они встретятся здесь, в этом городе. И зритель должен поверить, что эта встреча не случайность. Что это судьба. Что если бы она прошла на две минуты раньше, а он на две позже, ничего бы не случилось. Но они пришли сюда в одно время. В одно место. И мир для них обоих изменился навсегда.
Он посмотрел на Астрид, потом на Маурисио.
– Никаких слов. Только лица. Только глаза. Только химия. Вы поняли?
– Поняли, – сказал Маурисио.
Астрид кивнула.
– Тогда по местам.
Они разошлись. Астрид направилась к фонтану, чувствуя, как каждый шаг по старой булыжной мостовой отдаётся в висках. Она знала эту сцену наизусть, хоть её и добавили в сценарий сравнительно недавно, когда шлифовали и переписывали историю. Героиня стояла у фонтана, смотрела на воду и думала о том, как её жизнь разбилась вдребезги. А он проходил мимо. Случайно. Или не случайно.
Астрид встала у края фонтана. Вода журчала, переливаясь на солнце, и блики танцевали на её лице, на платье, на руках, которые она опустила вдоль тела. Она смотрела в воду, но видела не её. Она видела ту ночь – заброшенный дом, тусклый свет керосиновой лампы, лица трёх женщин. Видела, как Химена бросается вперёд с криком: «Ненавижу! Подонок!». Видела, как он оступается, теряет равновесие и падает. Слышала тот глухой удар. И тишину после.
– Тишина на площадке! – крикнула ассистент режиссёра. – Камера! Мотор!
– Сцена один, дубль первый! – щелкнула хлопушка.
Астрид стояла у фонтана.
Она не играла, она жила. В каждой линии её тела, в повороте головы, в опущенных плечах, в пальцах, которые чуть заметно дрожали, была та самая потеря, которую Уго хотел увидеть. Потеря отца, потеря дома, потеря себя.
Вода журчала. Ветер шевелил лёгкую ткань платья. Где-то вдалеке звонили колокола Собора Нуэстра-Сеньора-де-Гуанахуато. И в этот момент из-за угла старого дома появился Маурисио.
Он шёл не торопясь, руки в карманах брюк, взгляд рассеянный, как у человека, который погружён в свои мысли и не замечает ничего вокруг. Прохожий, который спешит по своим делам. Но когда он поравнялся с фонтаном, его шаг замедлился. Он заметил её. Эту женщину, которая стояла у воды и смотрела в никуда.
Он остановился. Не подошёл, не заговорил. Просто остановился в нескольких шагах и смотрел. В его взгляде не было навязчивости, не было любопытства. Было что-то другое. Узнавание. Будто он искал что-то всю жизнь, а нашёл здесь, у старого фонтана, в глазах незнакомки, которая даже не смотрела на него.
Тишина длилась. Секунда. Пять. Десять. Астрид чувствовала его взгляд всем телом. Она знала, что должна стоять неподвижно, что её героиня не замечает его, погружённая в свою боль. Но внутри всё кричало. Обернись. Посмотри на него. Сделай этот шаг.
Она не обернулась. Повинуясь указу сцены, её лаза наполнились слезами, а птом одна за другой они проложили тонкие дорожки по щекам. Она не вытирала их. Не прятала.

Маурисио не двинулся с места. Он стоял и смотрел, как она плачет, и в его глазах не было жалости, было удивление и…понимание. Сильнее чем любое слово, и весомее чем любое действие.
– Стоп! – крикнул Уго. – Отлично, ребята, вы молодцы.
Астрид выдохнула, не сразу понимая, что сцена закончена. Она стояла у фонтана, чувствуя, как слёзы ещё текут по лицу, как дрожат руки, как сердце колотится где-то в горле. Потом она почувствовала, что кто-то стоит рядом.
Маурисио. Он подошёл тихо, беззвучно, и теперь был в шаге от неё.
– Всё нормально? – спросил он тихо, чтобы никто не слышал.
Она подняла на него глаза. В его взгляде не было актёрской игры, в нём было человеческое, настоящее, беспокойство.
– Всё хорошо. – Сказала она, но голос дрогнул.
Он не стал говорить, что она врёт, но и утешать не стал, просто стоял рядом, как стоял в сцене, и этого молчания было достаточно.
– Забираем.
Заявил Уго, глядя в монитор, где оператор уже прокручивал запись, и на его лице было выражение, которое Астрид никогда у него не видела. Удовлетворение. Не то, которое бывает, когда получаешь нужный дубль. А то, которое бывает, когда понимаешь, что случайно снял нечто большее, чем планировал.
– Это не просто сцена. Это открытие сериала. – Самодовольно заявил он. – Это то, ради чего зритель будет смотреть до конца.
Он перевёл взгляд на Астрид, потом на Маурисио, и в его глазах загорелся тот самый хищный огонёк, который она так хорошо знала.
– Химия, – сказал он, усмехаясь. – Чёрт возьми, я чувствовал её на пробах, но здесь… – он покачал головой, не договорив. – Ладно, перерыв пятнадцать минут. Потом сцена два.
Он отошёл, что-то выкрикивая ассистентам. Площадка ожила – зашумели, задвигались, заговорили. Астрид стояла у фонтана, чувствуя, как напряжение, которое держало её всё это время, начинает потихоньку отпускать. Она подняла руку, вытерла слёзы, которые всё ещё не просохли, и глубоко вздохнула.
– Вот… – раздался голос Синтии, и перед глазами возник стакан с водой. – Выпей. Это было потрясающе, Астрид. Правда. Я никогда не видела тебя такой… настоящей.
Астрид взяла стакан. В голосе Синтии было восхищение, но глаза выдавали ревнивую злость того, кто никак не может дотянуться до того, чем желает обладать. Места, которое занимает Астрид.
– Спасибо. – Сказала Астрид сухо.
Она сделала глоток. Синтия стояла рядом, поправляя ей волосы, что-то говорила о свете, о том, что Уго в ударе, о том, что первый дубль это всегда волнительно. Астрид слушала вполуха, глядя вслед Маурисио. Он отошёл к стене дома, достал телефон, снова кому-то звонил, и лицо его снова стало напряжённым.
Она перевела взгляд на Синтию. Та улыбалась, поправляя локон, упавший на лицо, и в её улыбке было что-то новое. Что-то, чего Астрид раньше не замечала.
– Что? – спросила Астрид.
– Ничего. – Ответила Синтия, и её голос звучал так же сладко, как всегда. – Просто смотрю, какая вы красивая пара на экране. Прямо веришь, что между вами что-то есть.
Она улыбнулась и отвернулась, делая вид, что ищет что-то в своей сумке. Но Астрид видела, как дрогнули её губы, когда она произносила эти слова. Как в глазах мелькнуло что-то острое, холодное, похожее на зависть.
Астрид ничего не сказала, снова сделала глоток и посмотрела на фонтан, на воду, которая продолжала журчать, рассыпая солнечные блики. Город шумел вокруг, жил своей жизнью, не зная, что где-то в его лабиринтах прячется прошлое, которое она разбудила. И что это прошлое уже начало охоту.

****

Макарена сидела на скамейке в маленьком дворике за основным зданием фабрики, куда редко заглядывали посторонние. Здесь пахло ржавчиной и старой краской, стены были покрыты пятнами времени, а единственным украшением служил чахлый куст, который рос здесь столько лет, что уже казался частью фабрики. Она всегда приходила сюда, когда хотела уединиться. Сейчас контейнер с обедом стоял не тронутым и даже не открытым рядом с ней.
Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Только сидеть здесь, в тени, слушать далёкий гул города и пытаться унять тупую, ноющую тревогу, которая поселилась под рёбрами с самого утра.
Она ждала. Весь день ждала, что вот-вот появится секретарша нового директора, и скажет что он её вызывает. И она снова пойдёт в этот холодный кабинет, где когда-то обитал Хорхе, а сейчас пахнет чужим парфюмом и деньгами, и снова будет сидеть под тяжёлым взглядом человека, который смотрит на неё так, словно пытается залезть в её голову.
Но время шло, а секретарша не появлялась. Монтес вызвал к себе начальника смены, потом бухгалтера, потом кого-то из склада. А её не трогал. И это молчание было хуже любого допроса.
Шаги раздались неожиданно – быстрые, чуть пружинистые, с лёгким пританцовыванием, которое она узнала бы из тысячи. Макарена не подняла головы. Она знала, кто это.
– О, наш секретный штаб! – Макс плюхнулся рядом, бросив на скамейку свой контейнер с такой лёгкостью, будто это не обед, а мяч на пляже. – А я тебя везде ищу. Думал, может, сбежала в Мехико без меня, а ты тут, в засаде. Кого караулим? Монтеса? Или тот куст? Потому что если куст,  я с тобой. Он мне всегда казался подозрительным.
Он кивнул на чахлое растение, и в его голосе было столько серьёзности, будто они обсуждали государственный заговор.
Макарена не ответила, но уголок её губ дрогнул. Совсем чуть-чуть, но Макс заметил. Он всегда замечал.
– Не ешь, – сказал он, заглядывая в её нетронутый контейнер. – Решила объявить голодовку? Или просто играешь в гляделки с рисом? Но, Мака, рис твёрдый орешек. Он не сдастся.
Он открыл свой контейнер, понюхал, блаженно закатил глаза.
– А у меня тут шедевр. Картошка с мясом. Правда, кажется, я вчера перепутал соль с сахаром. Хочешь? – он протянул ей ложку. – Будет приключение для твоих вкусовых рецепторов. Экстрим, так сказать.
Макарена покачала головой, но слабая улыбка уже тронула её губы.
– Макс, – сказала она, и голос её стал серьёзнее. – Ты рассказал Пилар про прошлое. Про деда.
Макс замер с ложкой на полпути ко рту. Потом медленно опустил руку, положил ложку обратно в контейнер и повернулся к ней. Весёлость исчезла с его лица, сменившись настороженностью.
– Да...– осторожно сказал он, и поднял руки капитулируя. – Сдаюсь без боя. Показания дам, явку с повинной оформлю. Только не пытайте меня холодным рисом, я всё расскажу.
– Я серьёзно. – Сказала Макарена, но в голосе её не было злости, только усталость.
– И я серьёзно. – Ответил Макс.
Он поставил контейнер на колени и посмотрел на неё открыто, без защиты.
– Она пришла ко мне, Мака. Стояла на пороге, такая взрослая, и спрашивала: «Макс, а что на самом деле случилось с моим дедом? Почему все шепчутся? Почему бабушка плачет, когда думает, что я не вижу?» И я…
Он замолчал, провёл рукой по волосам, взлохматив их.
– Я не люблю врать, Мака. А тут… как я мог глядя ей в глаза, сказать, что её дед был вором? Это было бы предательством. Твоего отца. Его памяти.
Он взял её руку, легко, без напора, как делал это тысячу раз.
– Я виноват, что не сказал тебе. Честно. В следующий раз, если Пилар придёт с вопросами, я  буду нем как рыба.
Макарена посмотрела на Макса, потом на их руки, его пальцы легко обхватывали её запястье, не сжимая, просто напоминая, что он рядом.
– Ты мог бы сказать мне. – Выдохнула она.
– Мог бы, – легко согласился Макс, – и я прошу прощения. Честно, без дураков. Но, – он поднял палец, – если ты сейчас скажешь, что я не имел права, я с тобой поспорю. Потому что имел. Потому что я люблю эту девчонку как свою. Потому что она пришла ко мне, а не к кому-то ещё. Потому что она заслуживает знать, что её дед был не вором, а не настоящим мужиком, который защищал свою семью. Даже если весь город говорит иначе.

Он отпустил её руку, снова взял ложку и, зачерпнул картошку.
– Мир? – спросил он, протягивая ей ложку. – Или мне придётся съесть это самому? Потому что, честно говоря, я не уверен, что это вообще съедобно. Кажется, я и правда перепутал соль с сахаром.
Макарена смотрела на него, и напряжение, которое держало её в тисках весь день, начинало потихоньку отпускать. Как всегда с ним.
– Дурак, – пробурчала она беззлобно.
– Это не новость, – улыбнулся Макс. – Ты мне уже лет двадцать об этом говоришь.
Он сунул картошку в рот, поморщился, но проглотил.
– Сладкая. Ну, я же говорил. Зато теперь у меня есть уникальный рецепт. Картофель в карамели по-гуанахуатски. Можно патентовать.
Макарена усмехнулась. Коротко, почти неслышно, но Макс услышал и довольно просиял.
– Весь день ждала, что он вызовет меня, – сказала Макарена вдруг, и голос её снова стал серьёзным. – Монтес. После того, что сделала Астрид… после всего этого шума… я думала, он снова будет допрашивать. Про бриллианты. Про отца. А он…
Она замолчала, сжала пальцы.
– А он не вызвал, – закончил за неё Макс, и его голос потерял игривость. – И теперь ты думаешь: что он задумал? Почему молчит?
– Да, – выдохнула Макарена. – Это хуже, чем допрос. Когда он вызывает, я хотя бы знаю, чего ждать. А когда молчит…
– Страшно. – Сказал Макс просто. – Я понимаю.
Он помолчал секунду, потом взял её контейнер, открыл, положил туда ложку из своего и протянул обратно.
– Ешь, – сказал он.
– Не хочу. – Сказала Макарена.
– Это не важно, – сказал Макс. –  Уверен, что со всей этой нервотрёпкой ты не ела.
Он пододвинул контейнер ближе.
– Давай. Хотя бы две ложки. Потом я отстану, честное слово.
Макарена взяла ложку, зачерпнула немного риса, положила в рот. Еда была холодной, безвкусной, но она жевала.
Он снова взял свою ложку, но есть не стал, просто держал в руках, глядя на неё.
– Мака, – сказал он тише, без обычной своей весёлости, – ты слишком напряжена. Вся эта история с Астрид, с новым директором, со сплетнями, которые опять полезли… Ты воспринимаешь слишком болезненно.
– А разве может быть иначе?
– Может. – Сказал Макс. – Тебе нужно снизить градус важности происходящего. Это сложно, но возможно.
Он отложил ложку, повернулся к ней всем телом.
– Знаешь, я слышал, что открылось новое место. На Пласа-де-лос-Анхелес. Клуб «Луна». Говорят, там музыка такая, что ноги сами начинают танцевать. Даже если ты не умеешь. Даже если не хочешь. Даже если у тебя две левые ноги и ты наступишь мне на все мозоли, как в прошлый раз.
– В прошлый раз это ты отдавил мне все ноги! – возмущённо запротестовала  Макарена.
– Это наглая ложь! – в притворном удивлении Макс округлил глаза. – Зато я помню, что это была совместная акция по уничтожению танцпола. Нас даже выгнать хотели за наши танцы, помнишь?
Он рассмеялся, и в этом смехе было столько жизни, столько той самой лёгкости, которой ей так не хватало, что Макарена не удержалась – улыбнулась. По-настоящему.
– Вот! – воскликнул Макс, тыча в неё пальцем. – Поймал! Улыбка! Значит, не всё потеряно.
– Я не пойду в клуб, Макс. – Сказала Макарена, но улыбка ещё не сошла с её губ.
– Почему?
– Потому что у меня мама, Пилар… Потому, что я должна прояснить ситуацию с Астрид.
– Ты хочешь с ней встретиться?
– Не хочу, – Макарена сосредоточенно нахмурилась, – мне придется. Она должна объяснить, что задумала. Поэтому, прости, как бы меня ни манила перспектива отдавить тебе ноги, я вынужденна отказаться.
– Жаль, но ты все равно помни, что я рядом.
– Я знаю.
Протянув руку, Макарена положила свою ладонь на его, и слегка сжала. Её губы тронула теплая улыбка.

****

Астрид сидела перед зеркалом, глядя на своё отражение уставшими глазами. Первый съёмочный день вымотал её до состояния, когда уже не хочется ни есть, ни пить, ни говорить. Только сидеть вот так, в тишине, и смотреть, как гримёрша стирает с её лица остатки героини.
– Сеньорита Контрерас, вы сегодня были великолепны! – щебетала гримёрша, ловко орудуя ватными дисками. – Уго сказал, что просто отлично, почти каждая сцена выходила очень быстро.
– Спасибо, Лола, – устало ответила Астрид, – ты можешь идти, я сама закончу.
Гримёрша понятливо кивнула, и собрав свой чемоданчик с косметикой, выскользнула из вагончика, оставив Астрид одну. Вернее, почти одну.
Синтия сидела в углу на маленьком складном стуле, листая какой-то глянцевый журнал. Она не ушла вместе с Лолой, но и не мешала, просто ждала. Астрид чувствовала её присутствие, но привыкла к нему за годы работы. Синтия была незаметной, когда нужно, и полезной, когда требовалось.
– Синтия, – сказала Астрид, не оборачиваясь, – ты можешь идти. Я сама переоденусь.
– Я подожду. – Спокойно ответила ассистентка, переворачивая страницу. – Ты сегодня много работала. Может, принести тебе чаю? Или воды?
– Не нужно. – Ответила Астрид, начиная снимать серьги. – Иди в отель, отдохни. Завтра рано вставать.
Синтия закрыла журнал, положила его на колени. В её позе не было ничего вызывающего, она просто сидела, сложив руки, и смотрела на Астрид с тем привычным выражением внимания, которое всегда демонстрировала.
– Астрид, – сказала она после паузы, – можно спросить?
– Спрашивай.– Равнодушно разрешила Астрид, не придавая значения.
– Ты сегодня очень переживала на сцене. Я видела. Эти слёзы… они были настоящими.
Астрид замерла на секунду, потом продолжила снимать украшения.
– Я актриса, Синтия. Моя работа делать так, чтобы слёзы выглядели настоящими.
– Да, конечно. – Легко согласилась Синтия. – Просто… у вас с Маурисио получилось удивительно естественно. Такая химия, будто вы давно знаете друг друга. Уго был в полном восторге, я слышала, как он говорил операторам, что вы идеальная пара.
Астрид промолчала, продолжая снимать макияж. Синтия помолчала секунду, потом продолжила, и в её голосе появилась едва уловимая едкая нотка.
– Знаешь, я смотрела на вас и думала: как здорово, когда партнёры так чувствуют друг друга. Это редкость в нашей профессии. Обычно актёрам нужно время, чтобы притереться, найти общий язык. А у вас с первой сцены… будто вы не играете, а живёте.
– Мы оба профессионалы. – Сухо ответила Астрид. – Это называется работой.
– Конечно-конечно,– кивнула Синтия. – просто я подумала… Хавьеру было бы интересно узнать, как легко ты находишь общий язык с партнёрами. Он всегда говорил, что ценит в тебе профессионализм. Но такой… хмм… естественности он, наверное, не ожидал.
Астрид медленно повернулась к ней. Синтия сидела всё с тем же спокойным выражением лица, с той же мягкой улыбкой, но в её глазах отчётливо улавливалась фальш.
– Что ты хочешь сказать? – спросила Астрид, и голос её стал тише.
– Ничего особенного. – Пожала плечами Синтия. – Просто делюсь впечатлениями. Хавьер всегда просил меня приглядывать за тобой, когда он не рядом. Заботиться, чтобы ты была в хорошей форме, чтобы у тебя было всё необходимое. И чтобы… ну, чтобы ничего не отвлекало от работы.
Астрид почувствовала, как внутри начинает закипать раздражение. Синтия говорила мягко, улыбалась, но с каждым новым словом задевала все больше.
– Хавьер много для тебя делает. – Вкрадчиво продолжила Синтия.– Он так переживает за этот проект. Столько денег вложил. Ему было бы неприятно, если бы что-то пошло не так. Если бы, скажем, появились ненужные слухи. Ты же знаешь, как он относится к репутации.
– Хавьеру не о чем беспокоиться. – Сказала Астрид, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. – Я занимаюсь своей работой. Как всегда.
– О, я знаю, – улыбнулась Синтия, – ты всегда была профессионалом. Просто… этот город, эта история, которую ты рассказываешь… это всё такое личное. Я подумала, что иногда, когда вкладываешь в работу слишком много эмоций, можно случайно создать неправильное впечатление. У окружающих. У журналистов. У Хавьера.
Она вздохнула, как будто сожалея о чём-то.
– К тому же у Маурисио есть жена...– подумав, продолжила Синтия. – Паулина, кажется. Я видела её фото в интернете. Должна сказать, красивая женщина. Говорят, они уже много лет вместе, у них есть сын. Такая идеальная семья. Журналистам только дай повод, они сразу раздуют скандал. «Звездная Дива разрушает брак» – это же такой вкусный заголовок для жёлтой прессы.
Синтия покачала головой, осуждая то-ли прессу, то-ли подобное поведение.
– Ты же знаешь, какие они, эти газетёнки. Увидят пару кадров, где вы с Маурисио смотрите друг на друга с нежностью, и придумают роман. А Хавьер… он человек ревнивый. Я просто переживаю, чтобы из-за дурацких сплетен не испортились ваши отношения. Он так много для тебя значит.
Астрид почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она сжала губы, стараясь сохранить спокойствие, но голос Синтии, этот мягкий и заботливый, становился  всё более невыносимым, и заставлял нервничать, злиться, и терять контроль.
– Я ценю твою заботу, Синтия. – Сказала Астрид, и в её голосе зазвенел лёд. – Но я вполне способна сама позаботиться о своей репутации. И об отношениях с Хавьером. И мне не нужны напоминания о том, что у моего коллеги есть семья. Я это знаю.
– Конечно, знаешь, – легко согласилась Синтия, не меняя тона, – я просто подумала, что ты, возможно, слишком увлеклась. Эта роль, этот город, эти воспоминания… всё такое эмоциональное. Иногда трудно провести грань между игрой и реальностью. Тем более с таким партнёром, как Маурисио. Он очень… харизматичный мужчина...Я бы сказала, привлекательный.
Астрид резко поднялась, оттолкнув стул, который с глухим стуком ударился о стену вагончика.
– Что ты пытаешься сказать? – спросила она, и голос её, наконец, сорвался на те ноты, которые она так долго сдерживала. – Говори прямо, Синтия. Без этих твоих… намёков.
Синтия не дрогнула. Она поднялась со своего стула, поправила платье, и на её лице всё так же играла мягкая, располагающая улыбка. Но в глазах, которые Астрид видела каждый день на протяжении нескольких лет, появилось тихое ликование. Становилось очевидным, что эта нахалка осталась довольной тем эффектом, который произвели на Астрид её слова.
– Я ничего не пытаюсь сказать, – ответила Синтия спокойно, – я просто напоминаю тебе о том, что ты сама знаешь. Хавьер не простит, если узнает, что ты позволяешь себе лишнее. А Маурисио… он не свободен. У него есть жена, которую, говорят, он очень любит. И сын. Ты же не хочешь разрушить чужую семью?
– Хватит! – Астрид шагнула к ней, и в её голосе зазвучала та самая сталь, которую она так долго копила. – Ты переходишь границы, Синтия. Ты моя ассистентка, а не моя совесть. И я не позволю тебе…
Она не договорила. Дверь вагончика была открыта, Лола, уходя, не закрыла её плотно, и теперь голоса вырывались наружу, в вечернюю тишину съёмочной площадки. Астрид услышала шаги снаружи, приглушённые голоса, которые вдруг стихли.
Она замолчала. Синтия тоже молчала, и в этой тишине было что-то, от чего у Астрид по спине пробежал холодок.

– Ты права, – сказала Синтия спокойно. – Я твоя ассистентка, и это моя работа, заботиться о том, чтобы у тебя всё было хорошо. Чтобы ты была в форме. Чтобы проект не провалился. Чтобы Хавьер не узнал ничего, что могло бы его расстроить. Единственное, что я делаю, это забочусь о тебе.
Она взяла свою сумку, поправила волосы и направилась к выходу. У двери она остановилась, обернулась.
– Ты сегодня великолепно сыграла, Астрид. Правда. Я надеюсь, завтра у тебя будет больше сил, и меньше… эмоций. Спокойной ночи.
Она вышла, и на этот раз дверь за ней закрылась плотно, она притворила её за собой, оставив Астрид одну в тишине вагончика.
Астрид стояла, чувствуя, как дрожат руки, как колотится сердце, как кровь стучит в висках. Она смотрела на закрытую дверь и слышала, как затихают шаги Синтии. И ещё она слышала другие звуки, приглушённые голоса, шорох одежды, осторожные шаги тех, кто был снаружи. Тех, кто всё  слышал. Она медленно опустилась на стул, и закрыла лицо руками. В голове билась одна мысль: «Они слышали. Они всё слышали». А на складном стуле, на котором ещё недавно сидела Синтия, тихо вибрировал её забытый мобильный.