« Сайт LatinoParaiso


Правила форума »

LP №49 (403)



Скачать

"Латинский Рай" - форум сайта латиноамериканской музыки, теленовелл и сериалов

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "Латинский Рай" - форум сайта латиноамериканской музыки, теленовелл и сериалов » Книги по фильмам и сериалам » Под куполом (телесериал) на основе одноимённого романа Стивена Кинга


Под куполом (телесериал) на основе одноимённого романа Стивена Кинга

Сообщений 1 страница 20 из 53

1

http://s5.uploads.ru/t/iuFOT.jpghttp://s5.uploads.ru/t/LoKaF.jpg

Автор: Стивен Кинг
Аннотация:
Новый роман "короля ужасов" Стивена Кинга! Новая история о маленьком городке, который настигла большая беда. Однажды его, вместе со всеми обитателями, накрыло таинственным невидимым куполом, не позволяющим ни покинуть город, ни попасть туда извне. Что теперь будет в городке? Что произойдет с его жителями? Ведь когда над человеком не довлеет ни закон, ни страх наказания, - слишком тонкая грань отделяет его от превращения в жестокого зверя. Кто переступит эту грань, а кто - нет?

«Под куполом» (англ. Under the Dome) — американский телесериал, разработанный Брайаном К. Воном на основе одноименного романа Стивена Кинга.

+1

2

Памяти Сурендры Дахъябхай Патела
    Мы скорбим о тебе, друг

    Кого ты ищешь
    Как его имя
    Мать, на поле найдешь
    В команде игра
    Это маленький город, сынок
    Тебе нужно осмыслить
    Мы одна команда
    И нам в нем жить
        Джеймс Макмертри[1]

http://s5.uploads.ru/t/l1u5s.png
Кое-кто (но не все) из тех, кто находился в Честер Миллле в день купола:
ГОРОДСКАЯ БЮРОКРАТИЯ

Энди Сендерс — первый выборный
Джим Ренни — второй выборный
Эндрия Гриннелл — третья выборная
ПЕРСОНАЛ «РОЗЫ- ШИПОВНИКА»
Рози Твичел — хозяйка
Дейл Барбара — повар
Энсон Вилер — посудомойщик
Энджи Маккейн — официантка
Доди Сендерс — официантка
ПОЛИЦЕЙСКИЙ ДЕПАРТАМЕНТ
Говард (Дюк) Перкинс — шеф полиции
Питер Рендольф — заместитель шефа
Марти Арсенолт — офицер[2]
Фрэдди Дентон — офицер
Джордж Фредерик — офицер
Руперт Либби — офицер
Тоби Велан — офицер
Джеки Веттингтон — офицер
Линда Эверетт — офицер
Стэйси Моггин — офицер/диспетчер
Джуниор Ренни — внештатный помощник
Джорджия Руа — внештатный помощник
Фрэнк Делессепс — внештатный помощник
Мэлвин Ширлз — внештатный помощник
Картер Тибодо — внештатный помощник
ПАСТЫРСКАЯ ОПЕКА
Преподобный Лестер Коггинс — Церковь Святого Христа-Спасителя
Преподобная Пайпер Либби — Первая Конгрегационная церковь
МЕДИЦИНСКИЙ ПЕРСОНАЛ
Рон Гаскелл — врач
Расти Эверетт — фельдшер
Джинни Томлинсон — медсестра
Даги Твичел — санитар
Джина Буффалино — медсестра-волонтерка
Гарриэт Бигелоу — медсестра-волонтерка
ГОРОДСКИЕ ДЕТИ
Малыш Уолтер Буши
Пугало Джо Макклечи
Норри Келверт
Бэнни Дрэйк
Джуди и Дженнилл Эверетт
Олли и Рори Динсмор
ВЫДАЮЩИЕСЯ ЖИТЕЛИ ГОРОДА
Томми и Вилла Андерсоны — владельцы / управляющие придорожного ресторана «Диппер»
Стюарт и Ферналд Бови — владельцы / управляющие похоронного салона «Бови»
Джо Боксер — дантист
Ромео Бэрпи — владелец / управляющий универсального магазина Бэрпи
Фил Буши — мастер сомнительной репутации
Саманта Буши — его жена
Джек Кэйл — директор супермаркета
Эрни Келверт — директор супермаркета на пенсии
Джонни Карвер — заведующий магазином самообслуживания
Алден Динсмор — фермер-молочник
Роджер Кильян — фермер-птицевод
Лисса Джеймисон — городская библиотекарша
Клэр Макклечи — мать Пугала Джо
Элва Дрэйк — мать Бэнни
Стабби Норман — антиквар
Бренда Перкинс — жена шефа полиции Перкинса
Джулия Шамвей — хозяйка / редактор местной газеты
Тони Гай — спортивный репортер
Пит Фримэн — фоторепортер
Неряха Сэм Вердро — городской пьяница
НЕ МЕСТНЫЕ
Алиса и Эйден Эпплтон — Купольные сиротки («Купротки»)
Терстон Маршалл — писатель с медицинскими навыками
Каролин Стерджес — аспирантка
ВЫДАЮЩИЕСЯ СОБАКИ
Горес — пес (корги) Джулии Шамвей
Кловер — пес (немецкая овчарка) Пайпер Либби
Одри — сука (золотистый ретривер) семьи Эвереттов

+1

3

Самолет и сурок
1

С высоты двух тысяч футов, там, где Клодетт Сендерс училась управлять самолетом, город Честер Милл играл в утреннем свете бликами, словно новенькая монета. Катились, сверкая на солнце, автомобили по магистральной Мэйн-стрит. Сиял, словно вот-вот пронзит безупречно чистое небо, остроконечный шпиль церкви Конго[3]. Бежали наперегонки с речкой Престил солнечные зайчики, но «Сенека-V»[4] обгонял и их, и саму речушку, пересекая город по диагонали в том же направлении, что и поток.

— Ой, Чак, кажется, я вижу там двоих мальчиков, возле моста Мира! Они рыбачат!

Это была такая искренняя радость, что женщина даже рассмеялась. Уроки пилотирования она брала с любезного согласия своего мужа, первого городского выборного. Хотя тот и придержался мнения, что если бы Бог хотел, чтобы бы человек летал, Он дал бы ему крылья, Энди был сговорчивым парнем, и постепенно Клодетт добилась своего. Она получила удовольствие от первого же урока. И это удовольствие было чем-то большим, чем простое наслаждение, потому что оно пьянило. Сегодня же она впервые по-настоящему поняла, что делает полет таким захватывающим. Почему летать — это так классно.

Чак Томпсон, ее инструктор, деликатно коснувшись штурвала, кивнул на панель.

— Прекрасно, Клоди, но давай не будем рыскать, выровняй авиагоризонт, о'кей?

— Извини, извини.

— Не за что.

Он не первый год учил людей этому делу, и ему нравились такие ученики, как Клодетт, которые искренне стремились научиться чему-то новому. Вскоре ее радость будет стоить Энди Сендерсу серьезных денег; ей понравился самолет, и она выразила желание и себе заиметь такой же, только новый, «Сенеку». Это обойдется примерно в миллион долларов. Не сказать, что очень разбалованная, Клоди Сендерс, безусловно, имела вкус к роскоши, который ее Энди — вот же счастливчик! — удовлетворял без проблем.

Чаку также нравились такие дни, как сегодня: неограниченная видимость, ни ветерка, комфортные условия для тренировочного полета. Однако от того, как она выровняла курс, «Сенеку» все же тряхнуло.

— Ты витаешь в облаках. Перестань. Скорость сто двадцать. Давай держаться направления сто девятнадцатого шоссе. И спустись до девятисот[5].

Она выполнила инструкции. «Сенека» вновь полетел ровно. Чак расслабился.

Они промелькнули над салоном «Подержанные автомобили Джима Ренни», и город остался позади. По обе стороны шоссе 119 поплыли поля, яркими кронами пламенели деревья. Похожая на распятие тень «Сенеки» бежала по асфальтированной трассе, одним темным крылом тень мазнула по муравьиной фигурке мужчины с рюкзаком на спине. Мужчина-муравей взглянул вверх и помахал рукой. Чак махнул ему в ответ, хотя и знал, что пешеход не может его увидеть.

— Какой же, черт побери, сегодня чудесный день! — произнесла Клоди.

Чак рассмеялся.

Жить им оставалось еще сорок секунд.
2

Сурок продвигался не спеша по обочине 119-го шоссе, направляясь в сторону Честер Милла, а впрочем, до города еще оставалось мили полторы и даже «Подержанные автомобили Джима Ренни» — там, где дорога заворачивала левее, — виднелся отсюда лишь собранными в рядки солнечными бликами. Сурок планировал (если вообще можно сказать такое о сурке, будто бы тот может что-то планировать) затеряться среди деревьев раньше, чем он туда доберется. Но пока что эта обочина его полностью устраивала. Он отошел дальше от своей норы, чем задумывал, но солнце грело ему спинку и запахи дразнили нос, формируя какие-то рудиментарные образы — не сказать, чтобы настоящие картины — в его мозге.

Вдруг он остановился и встал на задние лапы. Зрение у него было уже не то, как когда-то, но достаточно хорошее, чтобы сурок успел заметить человека, который двигался ему навстречу по противоположной обочине.

Однако сурок решил все же еще немного продвинуться вперед. Люди часто оставляли за собой хорошие объедки.

Он был старым, опытным, дородным зверьком. В свое время ограбил много мусорных баков и путь к городской мусорной свалке знал не хуже чем все три туннеля собственной норы: на мусорнике всегда найдется что-нибудь вкусненькое. Не усматривая угрозы для себя, он, не торопясь, побрел дальше, посматривая на мужчину, который приближался по другой обочине.

Мужчина остановился. Сурок понял, что его заметили. Немного впереди справа лежала поваленная береза. Он спрячется под ней, переждет, пока человек пройдет, а потом проверит, вкусненького чего-нибудь не…

Вот так далеко зашел в своих мыслях сурок, делая вперевалочку три своих последних шага — как тут его перерезало пополам. Он распался на две половинки рядом с дорогой. Брызнула кровь. Кишки вывалились на землю. Задние лапы дважды дернулись и замерли.

Последняя его мысль, перед тем как наступила окончательная тьма, которая поглощает всех нас, хоть сурков, хоть людей, была: «Что случилось?»
3

Все стрелки на контрольной панели замерли.

— Что за черт? — произнесла Клоди Сендерс. Повернулась лицом к Чаку. Глаза широко раскрыты, но паники в них не было, лишь удивление. Для паники не хватило времени.

Чак так и не увидел контрольной панели. Он увидел, как сплющивается нос «Сенеки». А дальше он увидел, как разлетаются в щепки оба пропеллера.

Увидеть что-то другое, не было времени. Времени не было ни на что. «Сенека» взорвался над шоссе 119, пролившись огненным дождем на соседние поля. С неба также падали остатки тел. Стукнулась рядом с аккуратно перерезанным сурком дымящаяся рука — Клодетт.

Было двадцать первое октября.

+1

4

Барби
1

Как только он миновал «Фуд-Сити» и город остался позади, у Барби улучшилось настроение. Увидев надпись: «ВЫ ПОКИДАЕТЕ ГОРОД ЧЕСТЕР МИЛЛ. ЖДЕМ ВСКОРЕ ВАС НАЗАД!» — Барби почувствовал себя еще лучше. Он радовался, что вновь отправился в дорогу, но не просто из-за того, что получил хорошую взбучку в Милле. Душевный подъем ему дарила обычная старая добрая тяга к перемене мест. Он уже где-то недели две ходил окутанный серой тучей личного дискомфорта, прежде чем потасовка на стоянке около «Диппера», наконец, подтолкнула его в сраку к принятию этого решения.

— В сущности, я обычный бомжара, — произнес он и рассмеялся. — Проходимец направляется в Широкий Мир. А почему бы и нет? В Монтану! Или в Вайоминг. В Южную Дакоту, в сраный Рапид-Сити. Да хоть куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда.

Он услышал, как приближается звук двигателя, обернулся — теперь шел задом наперед — и поднял большой палец. Интересная комбинация вынырнула у него перед глазами: старый подержанный «Форд» пикап с освежающе молодой блондинкой за рулем. Пепельной блондинкой, самый любимый его тип. Барби продемонстрировал самую искусительную из своих улыбок. Девушка за рулем пикапа ответила ему тем же и, о Боже, если бы оказалось, что она, хоть на секунду старше девятнадцати, он сожрал бы свой последний, полученный за работу в «Розе-Шиповнике» чек. Весьма юная подружка для джентльмена полных тридцати лет, нет сомнения, но вполне легально пригодная, как говорили во времена его кукурузной юности в Айове.

Пикап притормозил, он тронулся к машине… но она тут же вновь набрала скорость. Девушка еще раз мельком взглянула на Барби, проезжая мимо него. Улыбка не сошла с ее лица, но теперь в ней сквозила печаль. «Помрачилось в голове на минутку, — читалось в той улыбке. — Но здравый смысл ко мне уже вернулся».

А Барби ее лицо показалось как будто знакомым, хотя наверняка он не мог сказать, потому что в воскресные утра в «Шиповнике» всегда стоял гул не хуже чем в дурдоме. Однако ему припомнилось, что он видел эту девушку с каким-то взрослым мужчиной, вероятно, ее отцом, оба погруженные — у каждого перед глазами своя часть — в чтение воскресного «Таймс». Если бы он мог, когда она проезжала мимо него, с ней заговорить, Барби сказал бы: «Если ты доверяла мне жарить для тебя яйца с колбасой, наверняка могла бы доверить также, чтобы я несколько миль потрясся рядом с тобой на пассажирском сидении».

Конечно, такой возможности ему не выпало, и он лишь махнул ей рукой, словно говоря: «Не бери в голову». Зажглись задние фонари, словно она решила передумать. Затем они потухли, и пикап прибавил скорости.

На протяжении последующих дней, когда дела в Милле начали от плохих меняться к худшим, он вновь и вновь прокручивал в голове тот момент теплого октябрьского дня. А именно вспоминал мигание задних фонарей… В конце концов, она могла и узнать его, подумать: «Это же тот повар из „Розы-Шиповника“, я почти уверена. Наверное, мне следовало бы…»

Хотя, возможно, между ними была пропасть, в которую падали люди, более лучшие, чем он. Если бы она передумала, все бы в его жизни с того времени пошло по-другому. Потому что ей наверняка удалось проскочить; он больше никогда в жизни не видел вновь ни той блондинки с ее свежим личиком, ни ее грязного старого пикапа «Ф-150»[6]. Наверное, она пересекла границу города Честер Милл за пару минут (а то и секунд) до того, как ее было закрыто. Если бы он сидел рядом с ней, то оказался бы снаружи и спасся.

«Если бы, конечно, — думал он позже, в тот момент, когда сон его игнорировал, — задержка, чтобы меня подобрать, не оказалась долгой, а, следовательно, фатальной. В таком случае меня бы здесь также не было. И ее тоже. Потому что на том отрезке 119-го шоссе действует ограничение скорости до пятидесяти миль в час. А при пятидесяти милях в час…»

На этом месте он всегда возвращался мыслями к самолету.
2

Самолет пролетел над ним, одновременно с тем, как он миновал салон «Подержанные автомобили Джима Ренни», заведение, к которому Барби не чувствовал любви.

Дело было не в том, что он когда-то приобрел себе там какую-то рухлядь (уже более года он не имел машины, последнюю продал еще в Пунта-Горда[7], во Флориде). Просто Джим Ренни Младший был среди тех ребят в тот вечер на парковке возле «Диппера». Мажористый пацан, которому всё время хотелось кому-то что-то доказать, а когда он не мог чего-то доказать сам, он делал это вместе со своей стаей. Опыт Барби подсказывал, что во всем мире Джими-Младшие именно таким образом и решают все свои дела.

Но все это теперь осталось позади. Джим Ренни, Джим Джуниор, «Роза-Шиповник» (Жареные устрицы[8] — наша специализация! Всегда целые, никогда — порезанные), Энджи Маккейн, Энди Сендерс. Все эти дела, включая то, возле «Диппера». (Обеспечение избиений на парковке — наша специальность!) Все это оставил позади. А что у него впереди? Как это что — настежь распахнутые ворота Америки. Прощай, штат Мэн, привет тебе, Широкий Мир.

А может, черт побери, ему вновь податься на Юг? Ну и что, что сегодня день такой замечательный, уже через пару страниц в здешнем календаре притаилась зима. На юге должно быть хорошо. Он никогда не бывал в Месел Шоулз[9], хотя ему всегда нравилось само название. В нем было что-то такое чертовски поэтическое — «мышцами одолеваешь пороги», эта идея так его окрылила, что, услышав, как приближается гудение маленького самолета, он задрал голову и по-младенчески жизнерадостно ему помахал. Хотелось, чтобы и тот в ответ помахал крыльями, однако не дождался, хотя самолет проплывал невысоко и неспешно. Барби подумал: какие-то любители любуются видами — день сегодня именно для них, роскошное разноцветье деревьев — а может, какой-то юный летчик тренируется ради получения лицензии пилота и, боясь ошибиться, не обращает внимание на наземных насекомых типа Дейла Барбары. Все равно он пожелал им счастья. Пусть там хоть туристы, хоть какой-то подросток, впереди у которого еще целых шесть недель до первого сольного полета, Барби всем им желал удачи. Роскошным был день, и каждый шаг, который отдалял его от Честер Милла, делал этот день еще лучше. Многовато мудаков в этом Милле, а кроме того: путешествия — это хорошо для души.

«И вообще, нам следовало бы принять закон о перемене мест в октябре, — подумалось ему. — Новый национальный лозунг: В ОКТЯБРЕ ВСЕ ПЕРЕЕЗЖАЮТ. Получаешь лицензию на сборы в августе, в середине сентября подаешь стандартное (за неделю) заявление на увольнение с работы, и тогда…»

Он остановился. Заметил сурка впереди, на противоположной обочине дороги. И какой же гладенький, прямо отсвечивает, наглец. И даже не подумывает о том, чтобы шмыгнуть прочь, спрятаться в высокой траве, так и шлепает навстречу. Неподалеку, касаясь верхушкой обочины дороги, лежалая поваленная береза, и Барби готов был поспорить, что сурок спрячется под ней, переждать, пока пройдет это большое опасное двуногое существо. А если нет, тогда они спокойно разминутся, как пара приличных бомжей, которыми они на самом деле и были, направляясь каждый своим курсом, четырехлапый — на север, двуногий — на юг. Барби хотелось, чтобы произошло именно так. Это было бы круто. Все эти мысли в голове Барби промелькнули за какую-то секунду, тень самолета все еще оставалась между ним и сурком, ее черный крест мчался по дороге. И вдруг, почти одновременно, случились два события.

Первое — с сурком. Вот только что он был цел, и в одно мгновение распался на две половинки. Обе в крови и дергаются. Барби застыл, челюсть у него отвисла, словно на вдруг расслабленных шарнирах. Это выглядело так, словно упал нож какой-то невидимой гильотины. И в тот же миг, прямо над разрубленным пополам сурком, взорвался маленький самолет.
3

Барби задрал голову. Вместо хорошенького самолетика, который пролетел над ним буквально за секунду перед этим, теперь с неба хлынул какой-то расплющенный аналог планеты Химера[10]. Распустившись извилистыми красно-оранжевыми лепестками огня, в воздухе расцвела роза сорта Американская катастрофа. Со стремительно падающего самолета валил дым.

Что-то звякнуло о дорогу слева, прыснув во все стороны асфальтовыми комьями, прежде чем пьяно завертеться в высокой траве. Пропеллер.

«А если бы он отскочил в мою сторону…»

Барби вмиг представил себя разрубленным пополам, как этот несчастный сурок, и развернулся, чтобы убежать. Что-то бухнуло прямо перед ним, он даже вскрикнул. Но это был не второй пропеллер; это была мужская нога в синей джинсовой брючине. Крови он не увидел, но через разодранный боковой шов виднелась белая плоть и кучерявые черные волосы.

Ступни при ноге не было.

Барби побежал с ощущением, сто движется, как в замедленном кино. Увидел свою собственную ступню в старом потрепанном ботинке, она поплыла вперед и опустилась. Потом исчезла позади, а вперед потянулась вторая ступня. И все это очень медленно. Словно смотришь по телевизору повтор какой-то драматической для бейсбольного матча пробежки.

Сзади громко бухнуло что-то большое, а затем прозвучал второй взрыв, обдав его жаром от пяток до затылка. Этот порыв, словно горячей ладонью, еще сильнее подтолкнул его вперед. И тогда уже все его мысли сдуло прочь и не осталось ничего, кроме грубого желания тела — выжить.

Дейл Барбара побежал во весь опор, спасаясь от гибели.
4

Где-то через сотню ярдов большая горячая рука позади его превратилась в призрачную ладонь, хотя запах горящего топлива — плюс сладковатый запах, который, несомненно, образовывала смесь расплавленного пластика и горелой плоти, — оставался сильным, долетая дыханиями легкого бриза. Барби пробежал еще ярдов шестьдесят, потом остановился и обернулся. Запыхавшийся. Вряд ли от бега, подумал он, потому что он не курил и находился в хорошей форме (то есть… по правде, ребра с правой стороны все еще болели после избиения на парковке возле «Диппера»). Он подумал, что причина в испуге и волнении. Его могло убить падающими кусками самолета — не одним лишь оторванным пропеллером, — или сжечь заживо. Чисто случайно ему повезло.

Тут он увидел такое, от чего оборвалось даже его запыхавшееся дыхание. Он вытянулся в струнку, засмотревшись назад, на место катастрофы. Дорога была усеяна обломками, да, это истинное чудо, что его не убило и даже не ранило. Неподалеку от места, где остановился бешеный пропеллер, с правой стороны лежало погнутое крыло, второе крыло торчало из некошеной тимофеевки слева. В дополнение к ноге в синей джинсовой брючине, он заметил оторванную от плеча руку. Рука словно показывала на голову, утверждая: она моя. Судя по волосам, это была голова женщины. Линия электропередач, которая тянулась рядом с дорогой, была истерзана. Отрубленные, искореженные провода валялись на обочине.

За головой и рукой виднелась помятая труба фюзеляжа. Барби прочитал надпись: N3J. Если там и были когда-то какие-то другие буквы, часть с ними оторвало.

Но совсем не это привлекло его взгляд, забрало у него дыхание. Роза Катастрофы отцвела, но в небе остался огонь. Наверняка, горит топливо. Но…

Но оно тонким слоем стекало вниз по воздуху. Через него Барби видел даль — тот самый беззаботно мирный, однако хрупкий на вид, сельский ландшафт штата Мэн. Воздух витал, как над раскаленной печью или обогревателем. Выглядело это так, словно кто-то плеснул на оконное стекло бензин и поджог его.

Чуть ли не в гипнотическом трансе — во всяком случае, приблизительно так он и чувствовал себя — Барби двинулся назад, к месту катастрофы.
5

Первое его импульсивное желание — накрыть человеческие останки, но их было слишком много. Теперь он увидел и другую ногу (в зеленых слаксах), и женское туловище, которое застряло в можжевеловом кустарнике. Он мог бы снять с себя рубашку и набросить женщине на голову, а что дальше? Хотя у него в рюкзаке лежало еще две запасных рубашки…

Со стороны Моттона, ближайшего города южнее Честер Милла, приближался автомобиль, такой небольшой джип-паркетник, и мчался он довольно быстро. Кто-то услышал взрыв или увидел вспышку. Помощь. Благодарю Бога за помощь. Расставив ноги над осевой линией, Барби встал подальше от все еще стекающего с неба, наподобие воды по оконному стеклу, огня и, задрав руки над головой, начал ими махать крест-накрест.

Водитель дал знать одиночным гудком, что заметил сигнал, и нажал на тормоза, оставив за собой сорок футов резинового следа. Он выскочил из кабины едва ли не раньше, чем успела остановиться его «Тойота», здоровый, жилистый дядька с длинными седыми волосами, которые выпадали из-под бейсбольной кепки с надписью «Морские Псы»[11]. Пустился бегом по обочине с намерением обойти ниспадающий огонь.

— Что случилось? — спросил он. — Что здесь за чертово происше…

Тут он обо что-то ударился. Жестко. Ничего такого там не было, но Барби увидел, как у дядьки свернулся набок сломанный нос. Его рикошетом оттолкнуло от пустоты, а изо рта, носа и лба уже текла кровь. Он упал на спину, но тут же сумел принять сидячую позицию. Он сидел и смотрел на Барби удивленными, ошарашенными глазами, в то время как кровь из разбитого носа и рта стекала ему на рабочую рубашку, а Барби смотрел на него.

+1

5

Джуниор и Эйнджи
1

Парочка ребят, которые ловили рыбу около моста Мира, даже не подняли голов, когда над ними пролетал самолет, а вот Джуниор Ренни на него взглянул. Он был за квартал оттуда, на Престил-Стрит, и узнал звук. Это был «Сенека-V» Чака Томпсона. Джуниор посмотрел вверх, увидел самолет, но, получив между деревьев мучительный залп ярких солнечных лучей прямо себе в глаза, резко опустил голову. Снова боль в голове. В последнее время головная боль начала посещать его чаще. Иногда эту боль тормозили лекарства. Иногда, особенно в последние три-четыре месяца, лекарства не действовали.

Доктор Гаскелл говорит — мигрень. Джуниору достаточно было знать, что во время этих припадков ему становится так плохо, что хоть умирай, а яркий свет еще и ухудшал эти ощущения, особенно, когда боль только начинала проклевываться. Иногда он вспоминал, как они с Фрэнком Делессепсом, тогда еще совсем малышня, жгли муравьев. Увеличительным стеклом фокусировали на муравьях солнечный свет, когда те выползали со своего муравейника или залезали в него. В результате получали фрикасе «муравьятина». А теперь, когда у него начинала проклевываться очередная боль, муравейником становилась его собственная голова, а глаза превращались в пару увеличительных линз.

Ему был двадцать один год. Выходит, так и придется все это терпеть, пока ему не исполнится сорок пять, тогда, как сказал доктор Гаскелл, мигрени могут оставить его в покое?

Вероятно. Но этим утром даже боль его не остановила. Увиденные на подъездной аллее «Тойота 4 Раннер» Генри Маккейна или «Приус»[12] Ладонны Маккейн могли бы его остановить; в таком случае он развернулся бы и пошел к себе домой, принял дополнительную порцию имитрекса[13] и лег бы у себя в спальне с опущенными занавесками и мокрой тряпкой на лбу. Может, с ослаблением боли и его мучения начали бы уменьшаться, а может, и нет. Тем черным паукам стоит лишь прицепиться…

Он вновь взглянул вверх, на этот раз, прищурив глаза против ненавистного света, но «Сенеки» уже не было видно, и даже жужжание двигателя (также раздражающее — любые звуки раздражали его в этом чертовом состоянии) затихало. Чак Томпсон, с каким-то навеянным себе пилотом или пилоткой. И хотя Джуниор не имел ничего против Чака — вообще не знал его близко, — ему захотелось с какой-то внезапной, детской злостью, чтобы этот его ученик-летун пересрал себе все удовольствие и разбился вместе с самолетом.

В идеале, еще бы и прямо посреди автосалона его отца.

Дежурный червь боли закрутился в голове, но не помешал ему подняться по лестнице крыльца Маккейнов. Дело должен быть сделано. И так уже просрочил свой долг этой сучке. Он должен преподать урок Энджи.

«Только слишком не увлекайся. Не позволяй потерять контроль над собой».

Словно по вызову выплыл голос его матери. Ее раздражающе самодовольный голос.

«Джуниор всегда был вспыльчивым мальчиком, но теперь он стал сдержаннее. Правда же, Джуниор?»

Ну. Да. Был когда-то. Помогла игра в футбол. Но сейчас нет футбола. Сейчас и занятий в колледже нет. А вместо этого есть боль. И от нее он становится каким-то мазефакером.

«Не позволяй потерять контроль над собой».

Да уж. Но он должен с ней все равно поболтать, пусть там боль или не боль.

И, как сказано в старой прибаутке, поболтать он с ней должен вручную. Как знать?

Если он сделает плохо Энджи, то ему самому, возможно полегчает.

Джуниор нажал кнопку звонка.
2

Энджи Маккейн только что вышла из душа. Она набросила халат, завязала пояс, после чего обмотала себе полотенцем мокрую голову.

«Иду!» — крикнула, спускаясь неспешно по ступенькам на первый этаж. На лице ее блуждала улыбка. Это Фрэнки, она была уверена, это пришел Фрэнки. Наконец-то все поворачивается в нужную сторону. Этот проклятый повар (симпатичный, но какой же козлище) уже или покинул город, или собирается, а ее родители в отъезде. Прибавь одно к другому — и получишь знак от Бога, что все поворачивается в нужную сторону. Они с Фрэнки смогут оставить все дерьмо позади и вновь воссоединиться.

Она точно знала, как ей нужно все обставить: открыть двери, и тогда распахнуть на себе халат. Просто так, при ясном свете субботнего дня, когда любой прохожий может ее увидеть. Сначала она, конечно, убедится, что там Фрэнки — у нее нет охоты оголиться перед миссис Викер, если та позвонила в дверь, чтобы вручить бандероль или заказное письмо, — но до утренней почты остается еще где-то с полчаса.

Да нет, там Фрэнки. Она была уверена.

Она распахнула двери, едва тронутые улыбкой губы растянулись в призывный оскал — что было не очень хорошо, учитывая то, что у нее по рту размещались зубы размером с огромные чиклетки[14]. Одной рукой она держалась за узел пояса на своем халате. Но так его и не потянула. Потому что в дверях оказался не Фрэнки. Там стоял Джуниор, к тому же на вид дико сердитый…

Она и раньше видела его в таком помутненном состоянии — фактически, много раз видела, — но еще никогда таким злым, с того времени как в восьмом классе Джуниор сломал руку мальчику по фамилии Дюпри. Этот маленький педик с кругленькой попкой отважился припереться на общественную баскетбольную площадку, и попроситься в игру. Она подумала, что точно такое же грозное выражение лица у него было в тот вечер на парковке возле «Диппера», хотя самой ее там, конечно же, тогда не было, она лишь слышала об этом. Все в Милле слышали о том деле. Шеф Перкинс вызывал ее на беседу, и этот чертов Барби тоже там был, а потом узнали уже и все.

— Джуниор? Джуниор, что…

Он дал ей пощечину, и все ее мысли разлетелись прочь.
3

Он не очень сильно вложился в первый удар, потому что стоял в дверном проеме, а там надлежащим образом не размахнуться, только и сумел занести назад руку на пол-локтя. Он, может, вообще бы ее не бил (по крайней мере, не начинал бы с этого), если бы она не оскалила свои зубы — Господи, какие же зубища, от их вида его еще в начальных классах пробивала дрожь — и если бы она не назвала его Джуниором.

Конечно, весь город называл его Джуниором, он сам себя мысленно звал Джуниором, но никогда не представлял себе, как он не любит это имя, как дико-смертельно-невыносимо он его ненавидит, пока не услышал, как оно вылетело между ужасных, словно могильные камни, зубов этой суки, которая придала ему столько хлопот. Произнесенное, оно пронзило ему голову так же, как раньше это сделал блеск солнечных лучей, когда он задрал голову, чтобы увидеть самолет.

Впрочем, как для пощечины без размаха, и этот удар вышел неплохим. Она споткнулась, сделав шаг назад, и ударилась о перила ступенек, полотенце слетело у нее с головы. Влажные каштановые космы змеились у нее по щекам, отчего она стала похожа на Медузу. Улыбка на ее лице уступила место ошарашенному удивлению, и Джуниор заметил каплю крови в уголке ее губ. Уже хорошо. Просто чудесно. За то, что она сделала, эта сука заслужила кровопускания. Столько хлопот принесла, и не только ему, а и Фрэнки, и Мэлу, и Картеру тоже.

Голос матери в его голове: «Не позволяй себе потерять контроль над собой, дорогой. — Даже мертвая, она не утомляется давать ему советы. — Проучи ее, но не так, чтобы слишком».

Он и в самом деле мог бы обойтись малым, но тут на ней распахнулся халат, и под халатом она оказалась голой. Он увидел темный пучек волос над ее племхозом, над ее ненасытно блядским племенным хозяйством, из-за которого и начались все эти хлопоты, а если вникнуть поглубже, то от этих сучек с их хозяйствами все хлопоты во всем мире, а в его голове дергает, бухает, бьет, она гудит, трещит и раскалывается. Словно вот-вот взорвется термоядерная бомба. Милые грибовидные тучки вылетят с обеих ушей, и тогда у него над плечами произойдет взрыв и Джуниор Ренни (который не знал, что у него опухоль мозга — астматический доктор Гаскелл даже мысли не допускал о такой возможности, откуда ей взяться у такого в целом здорового, едва двадцатилетнего юноши) ополоумеет.

Не счастливым это утро было для Клодетт Сендерс и Чака Томпсона; в сущности, это утро было не счастливым для всех в Милле.

Но мало кто оказался таким не счастливым, как бывшая девушка Фрэнка Делессепса.
4

Ее догнали еще две логически связанных мысли, когда она, припертая спиной к поручням, узрела, какие у него выпученные глаза, как он закусил себе язык — так сильно закусил, что зубы глубоко увязли.

«Он сумасшедший. Мне нужно вызвать полицию, пока он меня не убил».

Она обернулась бежать по коридору в кухню, чтобы ухватить там со стены телефонную трубку и нажать 911, и тогда начать орать. Сделала два шага и перецепилась о полотенце, которым до этого у нее была обмотана голова. Быстро восстановила равновесие — бывшая черлидерша в школе, и привычки ее не оставили, — но все равно было уже слишком поздно. Ее голову отбросило назад, а ступни перед ней взлетели вверх. Это он ухватил ее за волосы.

Рванул на себя. Тело его пылало, словно в горячке. Она ощутила биение его сердца: бух-бух, скакало оно наперегонки само с собой.

— Ты, лживая сука! — крикнул он ей прямо в ухо.

Боль иглой глубоко вонзился ей в голову. Она зашлась криком, но этот звук казался неуместно тихим, по сравнению с его голосом. И тут его руки обхватили ее за талию и потащили по коридору с такой бешеной скоростью, что только пальцы ее ног успевали касаться ковра.

Мелькнул в голове неясный образ себя — фигурки на капоте автомобиля, который несется без тормозов, и тогда они оказались на залитой ярким солнцем кухне.

Джуниор вновь вскрикнул. На этот раз не от злости — от боли.
5

Свет убивал его, поджаривал его вопящий мозг, но он не позволил ему себя остановить. Уже было слишком поздно.

На полной скорости он врезался ею прямо в покрытый пластиком кухонный стол. Тот боднул ее в живот, да и сам сдвинулся, врезавшись в стену. Сахарница с перечницей и солонкой полетели кувырком. Утробно фыркнувши, воздух вырвался из ее легких. Держа ее за талию одной рукой, а второй ухватившись за скользкий змеиный клубок ее волос, Джуниор с разворота швырнул ее на «Колдспот»[15]. Она так тяжело треснулась о холодильник, что с него осыпалось большинство магнитиков. Лицо ее побледнело от неожиданности. Уже кровоточили нос и нижняя губа. Кровь ярко блестела на фоне ее белой кожи. Он уловил ее взгляд, брошенный на полку с химией для кухни, где торчали ножи, и когда она пошевелилась, стараясь встать, он засадил ей коленом прямо между глаз, жестоко ударил. Что-то хрустнуло, словно где-то в соседней комнате кто-то упустил большую фарфоровую посуду — наверное, блюдо.

«Так я должен был бы сделать Дейлу Барбаре», — подумал он и, сжав ладонями ее пульсирующие виски, сделал шаг назад. Слезы из его глаз бежали ему по щекам. Джуниор уже прокусил себе язык — кровь струилась по подбородку и капала на пол, — но сам он этого не замечал. Слишком сильная боль пронзала ему голову.

Энджи лежала вниз лицом среди рассыпанных магнитиков, на самом большом была надпись: ЧТО ПОПАЛО ТЕБЕ В РОТ СЕГОДНЯ, ЗАВТРА ПРОЯВИТСЯ НА ТВОЕЙ СРАКЕ. Он думал, что она отключилась, но тут она вдруг судорожно затряслась всем телом. Пальцы у нее дрожали так, словно она готовилась сыграть какой-то сложный пассаж на фортепиано. «Вот только единственный инструмент, на котором играла эта сука, это кожаная флейта», — подумал он. У нее начали дергаться ноги, а вслед за ними вступили и руки. Казалось, Энджи старается отплыть подальше от него. Видишь ли, судороги начались у чертовой сучки.

— Прекрати! — крикнул он, а когда она обосралась, гаркнул: — Перестань! Сейчас же перестань мне здесь такое вытворять, сука!

Он упал на колени, между ногами у него оказалась ее голова, которой она теперь билась об пол, целуя лбом кафель, как делают верблюжьи жокеи, когда салютуют своему Аллаху.

— Прекрати! Сейчас же перестань, сучище!

Она начала рычать. Как ни странно, громко. Боже, а если кто-то ее услышит? Что, если его здесь сцапают? Это совсем не то, как объяснять отцу, почему он бросил учебу (действие, на которое Джуниор все еще не был способен). На этот раз все может обернуться гораздо хуже, чем урезание на семьдесят пять процентов его месячной нормы денег из-за этой чертовой потасовки с поваром — потасовку, на которую его подстрекнула именно эта никчемная сука. На этот раз Большой Джим Ренни не сможет обработать шефа Перкинса и всех местных задрот. На этот раз…

Вдруг в голове его всплыла картина — пасмурные зеленые стены штатной тюрьмы Шоушенк. Ему нельзя туда, у него целая жизнь впереди. Но он может туда попасть. Даже если сейчас он заткнет ей глотку, все равно может. Потому что она раззвонит все со временем. И ее лицо — оно у нее выглядело значительно хуже, чем лицо Барби после потасовки на стоянке — будет говорить само за себя.

Разве что он заткнет ее полностью.

Джуниор ухватил ее за волосы и помог еще приложиться лбом об пол. Надеялся, что так ее полностью отключит, и тогда он сможет завершить… ну, это, как его… но она еще сильнее задергалась в судорогах. Начала бить ногами в «Колдспот», и оттуда градом посыпались остатки магнитиков.

Он отпустил волосы и сдавил ей горло. Произнес: «Мне жаль, Энджи, так не должно было произойти». Но, в действительности, ему не было ее жаль. Ему было лишь страшно, и больно, и брали сомнения, что эта ее агония посреди очень ярко освещенной кухни вообще когда-нибудь прекратится. Даже пальцы у него устали. Кто же мог знать, что это так тяжело — задушить человека.

Откуда-то издали, с юга, долетел грохот. Словно кто-то выстрелил из огромной пушки. Джуниор не обратил внимания. Джуниор сосредоточился на том, чтобы удвоить свои усилия, и, наконец, подергивания Энджи начали слабеть. Где-то намного ближе — в доме, на этом этаже — послышался глухой звон. Он посмотрел вверх, глаза широко раскрыты, сначала подумал, что это звонят в двери. Кто-то услышал возню, и уже прибыли копы. Голова у него разрывалась, кажется, он растянул себе пальцы, и все зря. Ужасная картина вынырнула в его воображении: Джуниора Ренни под конвоем заводят в суд округа Касл для объявления приговора, и какой-то коп накрывает ему голову пиджаком.

И тогда он узнал этот звук. Точно так же названивал его компьютер, когда пропадало электричество, и комп был вынужден переключаться на питание от аккумуляторов.

Динь… Динь… Динь…

«Добросовестностью компьютера и собственным воображением я чуть сам себя не засадил в тюрьму», — подумал он, не переставая душить. Она уже не шевелилась, но он сдавливал ей горло еще не менее минуты, отвернув в сторону свое лицо, стараясь избежать запаха ее дерьма. Как это на нее похоже — оставить на прощание такой мерзкий подарок! Как это на них на всех похоже! Эти бабы! Бабы с их племенными хозяйствами! Не что иное, как поросшие волосами муравейники! И они еще говорят, что все проблемы от мужиков!
6

Он стоял над ее окровавленным, обосранным и, несомненно, мертвым телом, не понимая, что же ему делать дальше, когда с юга отдаленно донесся новый грохот. Не пушечный; но мощный. Что-то взорвалось. Может, наконец-то разбился красавчик-самолетик Чака Томпсона? А что, вполне возможно; в такой день, когда ты собирался кое-кого просто обругать — сделать втык, и не больше, а она довела тебя до того, что ты был вынужден ее убить, — что-нибудь могло случиться.

Завыла полицейская сирена. Джуниор был уверен: это по его душу. Кто-то заглянул через окно и увидел, как он ее душит. Это его побудило к действию. Он бросился через коридор к входным дверям, добрался уже до полотенца, сбитого им с ее головы тем, первым, ударом, и остановился. Они же направляются именно сюда, они так всегда делают. Подъедут прямо под входные двери, яркие вспышки их новых светодиодных мигалок будут лупить стрелами боли по чувствительному мясу его мозга…

Он развернулся и вновь побежал на кухню. Посмотрел вниз, прежде чем переступить тело Энджи, потому что не мог удержаться. В первом классе они с Фрэнком иногда дергали ее за косички, а она показывала им язык и корчила гримасы, скашивая глаза к переносице. Теперь ее глаза вылезли из орбит, словно старинные стеклянные игровые шарики, а рот был заполнен кровью.

«Это сделал я? Неужели на самом деле я?»

Да. Именно он. И даже одного этого беглого взгляда было достаточно, чтобы объяснить почему. Из-за этих ее падлючих зубов. Из-за этих ее страшенных клыков.

К первой, присоединилась вторая сирена, потом третья. Но они отдалялись. Слава Христу, они отдалялись. Они направлялись на юг, туда, откуда долетели звуки бомбовых раскатов.

Не смотря на это, Джуниор не стал медлить. Он, крадучись, преодолел задний двор Маккейнов, сам не осознавая, что тому, кто мог бы его увидеть, он просто в глаза кричит, что в чем-то провинился (никто его не увидел). За рядами помидор Ладонны стоял высокий деревянный забор, а в нем калитка. На ней навесной замок, но он, раскрытый, высев на лутке. За свои детские годы, иногда шатаясь здесь, Джуниор никогда не видел его закрытым.

Он приоткрыл калитку. За ней лежали заросли репейника, через которые проходила тропинка, ведущая к приглушенному бормотанию речушки Престил. Однажды, когда ему было тринадцать, он подсмотрел, как на этой тропинке стояли и целовались Фрэнк и Энджи, она обнимала его за шею, он сжимал рукой ее грудь, и Джуниор понял, что детство почти закончилось.

Он наклонился и рыгнул в стремительный ручей. Солнечные отблески от воды были злыми, ужасными. Потом зрение у него прояснилось достаточно, чтобы рассмотреть по правую руку мост Мира. Ребята-рыбаки уже ушли оттуда, вместо этого он увидел, как две полицейские машины помчали мимо городской площади вниз по холму.

Зашелся воем городской ревун. Как было заведено на случай прекращения электроснабжения, включился генератор горсовета, позволив сирене пронзительным голосом сообщить всем эту новость. Джуниор со стоном закрыл себе уши.

Мост Мира на самом деле был всего лишь крытым пешеходным мостиком, теперь уже трухлявым, провисшим. Он имел официальное название: путепровод им. Элвина Честера, а мостом Мира стал в 1969 году, когда какие-то подростки (в свое время по городу распространялись слухи, кто именно) нарисовали у него на боку большой голубой знак мира. Этот знак и сейчас было видно, хотя уже выцветший до призрачности. Последние десять лет мост Мира был закрытым. С двух сторон, его пересекали полицейские ленты с надписями: ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН, но по нему, конечно же, ходили. Где-то трижды в неделю там вспыхивали по вечерам фонари членов «Бригады ловли голодранцев» шефа Перкинса, светили они только с одного или другого конца, но никогда с обеих. Им не хотелось задерживать молодежь, которая выпивала и зажималась там, достаточно было просто их всполошить, чтобы те убрались. Каждый год на городском собрании кто-то предлагал демонтировать мост Мира, кто-то другой предлагал его отремонтировать, но оба предложения отвергались. Казалось, город имеет собственную тайну, и эта тайна состояла в том, что они хотели, чтобы бы мост Мира оставался таким, как есть.

Сегодня Джуниор Ренни радовался этому факту.

Он проплелся по северному берегу реки прямо до города — полицейские сирены уже затихали вдали, городской ревун выл громко, как и раньше, — и продрался вверх на Страут-Лейн. Посмотрел в обе стороны, и тогда шмыгнул мимо щита с надписью ХОДА НЕТ. МОСТ ЗАКРЫТ. Поднырнул, оказавшись по ту сторону перекрестья желтых лент, в тени. Солнце заглядывало сквозь дырки в крыше, раскидывая яркие монетки света по затоптанным деревянным доскам под ногами, но после адского пламени в той кухне, здесь стояла благословенная тьма. Под крышей в стропилах ворковали голуби. Вдоль деревянных бортов валялись разбросанные пивные жестянки и бутылки из-под кофейного бренди «Алленс»[16].

«Мне никогда от этого не избавиться. Неизвестно, остались ли какие-нибудь частицы моего тела у нее под ногтями, не помню, хватала ли она меня, или нет, но там осталась моя кровь. И отпечатки пальцев. Есть только два варианта на выбор: убежать или пойти и сдаться».

Нет, был еще и третий. Можно было убить себя.

Ему надо вернуться домой. Задернуть все шторы у себя в комнате, превратить ее в пещеру. Глотнуть еще имитрекса, лечь — может, посчастливится заснуть. И уже потом он, возможно, что-то придумает. А если за ним придут, когда он будет спать? Ну и что, это освободит его от выбора между Выходом № 1, Выходом № 2 или Выходом № 3.

Джуниор пересек городскую площадь-парк — участок земли, которая находилась в собственности общины Честер Милла. Кто-то — какой-то пожилой мужчина, которого он не узнал, — схватил его за руку с вопросом: «Что случилось, Джуниор? Что происходит?», но он только покачал головой, отмахнулся от старика и продолжил свой путь.

Городская сирена за его спиной продолжала реветь, словно на мировую погибель.

0

6

Дороги и пути
1

Честер Милл имел собственную еженедельную газету, которая называлась «Демократ». Название вводило в заблуждение, поскольку хозяйка и редактор газеты — должности, которые единолично занимала неугомонная Джулия Шамвей, — была республиканкой до глубины своих костей[17]. Логотип газеты выглядел так:

    «ДЕМОКРАТ» ЧЕСТЕР МИЛЛА

    год основания — 1890

    На службе «Маленького города, похожего на сапожок»!

Лозунг также дезинформировал. Честер Милл не был похож на сапожок, потому что напоминал детский спортивный носок, к тому же такой грязный, что мог стоять сам по себе. Хотя и тяготел к намного большему и зажиточнейшему городу Касл Рок[18], который лежал на юго-западе (напротив пятки носка), географически Честер Милл находился в окружении четырех других городков, больших по площади, но менее заполненных людьми: Моттона с юго-востока; Харлоу с северо-востока; с севера ТР-90, населенного пункта без статуса города; а на западе — Таркер Милла. Городки Честер и Таркер называли фабрики-близнецы[19], это было, когда они на пару (в те времена в Центральном и Западном Мэне на всю мощь коптило много бумагоперерабатывающих предприятий) превращали реку Престил в грязную, обезрыбленную сточную канаву, которая почти каждый день меняла свой цвет, к тому же в разных местах по-разному. В те времена можно было отправиться на каноэ из Таркера по зеленой воде, а, достигнув Честер Милла, плыть уже по ярко-желтой Престил прямо до Моттона. К тому же, если вы плыли на деревянном каноэ, с него, ниже ватерлинии облезала краска.

Впрочем, последняя из тех высокодоходных загрязняющих фабрик закрылась еще в 1979 году. Престил освободилась от чудных цветов, и рыба в реку вернулась, хотя споры, годится ли она для употребления людьми, продолжаются и поныне. («Демократ» по данному вопросу придерживался мысли: «Конечно!»)

Количество жителей в городе зависела от сезона. Между Днем памяти и Днем Труда[20] их бывало до пятнадцати тысяч. В другие месяца людей здесь жило немногим более или немногим менее двух тысяч, исходя из баланса рождений и смертей в больнице имени Катрин Рассел, которая считалась наилучшим медицинским заведением на север от Льюистона[21].

Если бы вы спросили у сезонных жителей Милла, сколько дорог ведет к нему и обратно, большинство из них назвали бы вам две: шоссе 117 — на Норвей и Саут-Перис[22], и шоссе 119, которое ведет на Льюистон, проходя перед этим, через центр Касл Рока.

Кто прожил здесь лет десять, мог бы вспомнить, по меньшей мере, штук на восемь больше, двухполосных асфальтированных дорог: начиная с Черной Гряды и Глубокой Просеки, которые тянутся к Харлоу и заканчивая той, которая вьется в направлении ТР-90 и носит название Хорошенькая Лощина (такая же красивая дорога, как и ее название).

Люди с тридцатилетним и более опытом жизни в этой местности, и если бы еще им дать время на раздумья (самое лучшее, в заднем помещении магазина Брауни, где и сейчас топится дровяная печь), припомнили бы, по крайней мере, еще дюжину проселков, чьи названия варьировались от сакральных — Божий Ручей, до бранных — Малая Сука (хотя на местных картах эта дорога обозначалась всего лишь номером).

Старейшим жителем Честер Милла на тот день, который с того времени именовали Днем Купола, был Клейтон Бресси. Он также был самым старым человеком на весь округ Касл, а, следовательно, и обладателем трости «Бостон Пост»[23]. К сожалению, Клейтон уже не соображал, что это такое — трость «Бостон Пост», да и кто он сам такой — не очень помнил. Иногда он принимал собственную прапраправнучку Нелли за свою, уже сорок лет как мертвую, жену, и «Демократ» еще три года назад перестал брать ежегодное интервью у «старейшего гражданина». (Во время последней такой беседы на вопрос о секрете его долголетия, Клейтон отреагировал восклицанием: «Где к черту мой обед?») Провалы в памяти начали одолевать его вскоре после его сотого дня рождения; двадцать первого октября этого года ему исполнилось сто пять. Когда-то он был высококлассным мастером, столяром, который специализировался на шкафах, балюстрадах, фасонной резьбе. В последнее время к его специальностям добавились безоговорочное поедание пудинга-желе и способность иногда успеть к унитазу раньше, чем из него изрыгнется с полдесятка заляпанных кровью камешков.

Но в свои лучшие времена — когда ему было лет восемьдесят пять — он мог перечислить все пути, которые вели к Честер Миллу и из города, и всех вместе их насчитывалось тридцать четыре. Большинство — грунтовки, многие из них всеми забытые, и множество из этих позабытых проселков вились сквозь чащи дремучих лесов, которые принадлежали компаниям «Даймонд Матч», «Континентал Пейпер» и «Америкэн Тимбер»[24].

Итак, в День Купола, незадолго до полудня, каждая из них оказалась наглухо заблокированной.
2

На большинстве из тех дорог не случилось ничего и близко такого зрелищного, как взрыв «Сенеки-V» и последующей за тем катастрофы лесовоза, хотя кое-какие происшествия все-таки были. Конечно же были. А как могло обойтись без них, когда вокруг города выросло что-то на подоьие невидимой каменной стены.

В тот же миг, когда распался на две половинки сурок, то же самое случилось с пугалом на тыквенном поле Эдди Чалмерса, неподалеку от дороги, которая носила название Хорошенькая Лощина. Пугало стояло точь-в-точь на линии, которая формально отмежевывала город Милл от поселка ТР-90. Промежуточная позиция собственного пугала всегда веселила Эдди, который звал его Пугалом Без Своей Стороны, коротко — мистер ПБСС. Половина мистера ПБСС упала на территорию Милла, половина, как сказали бы местные, «досталась ТР».

В несколько секунд стая ворон, которые пикировали на тыквы Эдди (вороны никогда не боялись мистера ПБСС), столкнулась с чем-то таким, чего раньше никогда не бывало. Большинство из них со сломанными шеями попадали в заросли и на поля по обе стороны Хорошенькой Лощины. С обеих сторон Купола разбивались и падали мертвыми птицы; потом их тушки стали одним из средств, благодаря которым был выяснен контур барьера.

Около Божьего Ручья копал картофель Боб Руа. Он решил сделать перерыв на ланч (который в тех местах по обыкновению называют «обедом») и возвращался домой на своем старом тракторе «Дир»[25], слушая новенький «Ай-Под»[26], подаренный ему женой на его последний, как оказалось, день рождения. Дом Боба стоял всего в полумиле от картофельного поля, но, на его несчастье, поле находилось на территории Моттона, а дом в Честер Милле. Боб ударился о барьер со скоростью пятнадцать миль в час, слушая Джеймса Бланта[27], тот как раз пел «Ты красивая». Он едва касался руля, потому что хорошо видел всю дорогу впереди, вплоть до самого своего дома, и на ней не было никого и ничего. Итак, когда его трактор вдруг во что-то врезался и застыл, а подцепленный сзади картофелекопатель подбросило вверх и резко опустило, Боба бросило через капот прямо на Купол. В широком нагрудном кармане его комбинезона взорвался «Ай-Под», но Боб этого не ощутил. Он уже успел скрутить себе шею и разбить череп об то нечто, на которое натолкнулся, и в скором времени умер на земле возле высокого колеса своего трактора, которое так и не перестало лениво вращаться. Ну, вы же знаете, ничто не вращается лучше чем «Дир».
3

Дорога, которая носила название Моттонской, отнюдь не проходила через город Моттон; она существовала лишь в пределах Честер Милла. На ней стояли новые жилые дома, и этот квартал где-то года с 1975 назывался Восточным Честером. Владели теми домами тридцати-сорокалетние люди, большей частью «белые воротнички», связанные с Льюистоном-Оберном, куда они ездили работать за хорошие зарплаты. Все эти дома находились на территории Милла, однако многие из задних дворов заходили на территорию Моттона. Так было и у Джека и Майры Эванс, которые жили в доме № 379 на Моттон-Роуд. Позади дома Майра держала огород и, хотя большинство урожая давно было собрано, кроме скороспелых тыкв (уже почти сгнивших), еще оставалась грядка с несколькими сочными плодами сорта Блу Габбард[28]. Майра как раз протянула руку к одной из этих тыкв, когда упал Купол, и, хотя на коленях она стояла в Честер Милле, так случилось, что этот Голубой Габбард, за которым она потянулась, рос на фут дальше Моттонской границы.

Она не вскрикнула, потому что не ощутила боли — сначала ее не было. Все случилось слишком быстро, остро, чисто.

Джек Эванс был на кухне, взбивал яйца для обеденной фриттати[29]. «LCD Soundsystem» играли своего «Североамериканского подонка»[30], и Джек им подпевал, как тут у него за спиной чей-то поникший голос произнес его имя. Сначала он не узнал голоса собственной жены, с которой прожил уже четырнадцать лет, сначала ему показалось, что, его зовет какой-то ребенок. Но, обернувшись, он увидел свою Майру. Она стояла в дверях, поддерживая левой рукой правую. Она запачкала грязью пол, что совсем не было на нее похоже.

Обычно она снимала с себя садовые ботинки еще на крыльце. Левой рукой в замазанной рабочей перчатке она нянчила себе правую руку, и что-то красное вытекало сквозь ее грязные пальцы. Сначала у него промелькнула мысль — рябиновый сок, но она не продержалась и секунды. Это была кровь. Джек упустил на пол чашку, которую держал в руках. Она разлетелась вдребезги.

Майра вновь произнесла его имя, тем самым тихим, дрожащим, детским голоском.

— Что случилось, Майра? Что случилось с тобой?

— Со мной произошло что-то нехорошее, — ответила она, показывая ему правую руку. Вот только не было у нее на правой руке грязной садовой перчатки, которая бы составляла пару левой, и самой правой ладони не было. А был там какой-то фонтанирующий обрубок. Майра тихонько улыбнулась своему мужу и произнесла: «Вжик». Глаза у нее закатились. Мотня ее джинсов потемнела от выпущенной мочи. И тогда у ней подломились колени, и она упала. Кровь хлестала из ее обрезанного запястья — идеальная анатомическая ампутация, — смешиваясь с гоголь-моголем на полу.

Джек обмяк рядом с ней, острый осколок от разбитой чаши глубоко впился ему в колено. Он едва обратил на это внимание, хотя будет хромать с того времени весь остаток своей жизни. Схватил ее руку и сжал. Ужасный поток из ее запястья уменьшился, но не прекратился. Он вырвал ремень из тренчиков своих брюк и затянул его петлей на ее предплечье. Это помогло, но он не мог туго зафиксировать петлю, далеко была дырочка от пряжки.

— Господи Иисусе, — произнес он в пустой кухне. — Господи.

Он осознал, что потемнело. Выключилось электричество. Из комнаты послышались колокольчики, сигналы бедствия подавал компьютер. Но с «LCD Soundsystem» все было хорошо, потому что небольшой бумбокс на столе питался от батареек. Но Джека это уже не интересовало, он потерял вкус к техно.

Так много крови. Так много.

Вопрос, каким образом она потеряла руку, вылетел у него из головы. Сейчас перед ним стояли более срочные вопросы. Он не мог выпустить ременную петлю, чтобы добраться до телефона; вновь откроется кровотечение, а Майра, возможно, уже на границе полной потери крови. Он должен оставаться с ней рядом. Он попробовал потянуть ее за рубашку, но та сначала выскользнула из ее джинсов, а потом Майру начало душить воротом — он услышал ее хрипы. И он схватил ее за волосы и поволок к телефону, словно пещерный любовник.

Телефон был сотовым, и он работал. Джек набрал 911, но 911 был занят.

— Это невозможно! — прокричал он в пустоту кухни, где теперь не было электрического света (хотя музыка из бумбокса продолжала звучать). - 911 не может быть занят!

Нажал перенабор.

Занято.

Он сидел на полу, опершись спиной о кухонный стол, держа ременной жгут затянутым как можно туже, втупившись в лужу крови вперемешку с яичной болтушкой, и периодически бил по кнопке перенабор на телефоне, каждый раз получая в ответ то же самое идиотское пи-пи-пи. Что-то взорвалось не очень далеко, но он едва заметил этот звук среди действительно заводного буханья «LCD Soundsystem» (а взрыва «Сенеки» он не слышал вообще). Ему хотелось бы выключить музыку, но, чтобы достать до бумбокса, надо было подтянуть вверх Майру. Или ее поднять, или на пару секунд отпустить ремень. Он не отважился сделать ни того, ни другого. Так он и сидел, а после «Североамериканского подонка» пошел «Кто-то большой», а потом он уступил место «Всем моим друзьям» и, наконец, еще после нескольких треков компакт-диск «Звук серебра» закончился. Когда музыка замолкла, когда вокруг него осталась только тишина, отдаленные полицейские сирены и бесконечный перезвон компьютера, Джек понял, что его жена больше не дышит.

«Но я же собирался приготовить тебе ланч, — подумал он. — Такой вкусный ланч, на который тебе не стыдно было бы пригласить Марту Стюарт».

Сидя спиной к столу, с потемневшей от его собственной крови правой штаниной брюк, он долго не отпускал ремень (размыкание пальцев оказалось весьма болезненным), потом Джек Эванс прижал голову жены себе к груди, начал ее баюкать и плакать.
4

Неподалеку, возле покинутой лесной просеки, которую, наверняка, не помнил даже старый Клей Бресси, на прибрежной топи возле Престил ощипывала молодые побеги лань. Так случилось, что в то мгновенье, когда опускался Купол, она как раз потянулась губами за моттонскую границу, и у нее отпала голова. Шею ей перерубило так аккуратно, как это могло бы сделать разве что лезвие гильотины.
5

Сделав тур вокруг носка Честер Милла, мы с вами вновь прибыли на шоссе 119. И, благодаря магии рассказа, здесь не прошло и мгновения с того момента, как шестьдесят-с-чем-то летний мужчина из «Тойоты» разбил себе лицо и сломал нос обо что-то невидимое, но очень твердое. Он сидел и смотрел удивленными, ошарашенными глазами на Дейла Барбару. Какая-то чайка, наверное, выполняя свой ежедневный рейс с вкусного фуршета на свалке Моттона к не менее вкусному буфету на мусорнике Честер Милла, камнем рухнула на землю в паре футов от бейсболки с логотипом «Морских Псов», итак, дядя подхватил кепку, отряхнул и вновь водворил её на надлежащее место.

Оба мужчины посмотрели туда, откуда свалилась птица, и увидели очередную непостижимую вещь, которыми этот день оказался так плотно заполненный.
6

Первое, что подумалось Барби: он видит остаточное изображение взрыва самолета, как бывает, когда кто-то сверкнет тебе фотовспышкой прямо в лицо, а потом перед глазами плавает большое синее пятно. Только здесь было не пятно, и не синее, и к тому же вместо того, чтобы плыть в ту сторону, куда он сейчас перевел взгляд — то есть на своего нового знакомого — пятно, которое висело в небе, осталось там же, где и было.

Морской Пес засмотрелся вверх, потом протер глаза. Похоже было, он напрочь забыл о своем сломанном носе, распухших губах и окровавленном лбе. Дядька подхватился с земли и так высоко задрал голову, что едва не потерял равновесие.

— Что это такое? — произнес он. — Что там к черту такое, мистер?

Большая черная подпалина (включив собственное воображение вы, конечно, уже догадались, что формой она напоминала свечное пламя) запачкала синее небо.

— Это… это туча? — спросил Морской Пес. Его неуверенный тон красноречиво выказывал, что он и сам понимает, что никакая это не туча.

Барби начал.

— Я думаю, — ему не хотелось бы продолжать, но… — Я думаю, это то место, куда врезался самолет.

— Что, что? — переспросил Морской Пес, и, прежде чем Барби успел повторить, большой грач упал вниз с высоты пятидесяти футов. Ударился он ни обо что — абсолютно ничего там не было видно — и упал на землю неподалеку от чайки.

Морской Пес спросил:

— Ты это видел?

Барби кивнул, затем показал на полосу горящего сена слева от себя. Оттуда, и еще от нескольких участков сухой травы с правой стороны дороги поднимались столбы густого черного дыма, объединяясь вверху с дымом от разбросанных кусков «Сенеки», но огонь не распространялся; накануне прошел сильный дождь, и трава оставалась еще довольно сырой. Уже удача, потому что иначе, пожар сейчас расползался бы во всех направлениях.

— А это ты видишь? — спросил Барби у Морского Пса.

— Чтоб я всрался! — выдохнул Морской Пес после длительного созерцания. Огонь уже выпалил кусок размером с шестьдесят квадратных футов и, двигаясь вперед, дошел почти до того места, где стояли друг против друга и разговаривали Барби с Морским Псом. Но и уже оттуда огонь начинал расползаться — на запад, к обочине трассы, и на восток, вклиниваясь в небольшое, акра с четыре, пастбище какого-то фермера-молочника — но не отрывисто, не так, как по обыкновению распространяется степной пожар, когда какие-то языки огня вырываются вперед, а другие немного отстают, а ровно, словно по линейке.

Появилась еще одна чайка, она летела в их сторону, только теперь курсом из Милла в Моттон.

— Смотри, — позвал Морской Пес. — Смотри внимательно на птичку.

— Может, с этой все будет хорошо, — задрал голову Барби, прикрывая изгибом ладони себе глаза. — Может, эта штука, неизвестно, что оно такое, не дает прохода только тем, которые летят из юга.

— Что-то мне не верится, судя по вон тому разбитому самолету, — не согласился Морской Пес. Голос у него звучал удивленно, как у человека, взволнованного до глубины души.

Чайка — эмигрантка врезалась в барьер и упала прямехонько на самый большой из догоравших обломков самолета.

— Хода нет в обоих направлениях, — подытожил Морской Пес тоном человека, который получил доказательства в подтверждение своего стойкого, хотя не доказанного фактами убеждения. — Это что-то на подобие силового поля, как в фильме «Стар трюк»[31].

— «Трек», — исправил Барби.

— А?

— Ох, бля, — вскрикнул Барби, втупившись мимо Морского Пса.

— А? — Морской Пес кинул взгляд через плечо. — Ох, ты ж, бля!

Приближался лесовоз. Большой, груженный грубыми колодами, явно более разрешенной нормы. И мчался он со скоростью, тоже выше, чем предусмотренная. Барби хотел было прикинуть, какой же тормозной путь может быть у такого бегемота, но нечего было и стараться.

Морской Пес рванул к своей «Тойоте», которую он оставил стоять на белой разделительной полосе. Его увидел водитель лесовоза — может, он был под колесами, может, обдолбанный метом[32], может, просто молодой, и потому прыткий вплоть до ощущения собственного бессмертия — и надавил на гудок. Скорости при этом нисколько не уменьшил.

— Разтуды меня в поперек! — завопил Морской Пес, прыгая за руль. Завел мотор и задом, с дверцей нараспашку, помчал с дороги. Маленький джип застрял в канаве, задрав к небу свой квадратный нос. Морской Пес мигом выскочил из кабины. Споткнулся, упал на колено, сразу же вскочил и рванул в поле.

Барби, вопреки тому, что помнил о самолете и птицах — несмотря на понимание смысла того черного пятна, которое наверняка было местом летального контакта «Сенеки», — и сам также метнулся на луг через полосу низкого, хлипкого пламени, поднимая тучи серого пепла. Заметил мужскую кроссовку — как для женской, она была великовата, — из которой торчал кусок ноги.

«Пилот, — мелькнула мысль, а затем другая: — И зачем это я убегаю?»

— ТЫ, ИДИОТ, ТОРМОЗИ! — кричал Морской Пес водителю лесовоза тонким, истерическим голосом, но было уже слишком поздно для любых установок.

Барби показалось — он взглянул через плечо (как здесь удержишься?), — что дровосек-ковбой таки постарался затормозить в последнюю минуту. Наверное, заметил обломки самолета. Но ничего из этого не вышло.

Он врезался с моттонской стороны в Купол на скорости шестьдесят миль в час или немного больше, с грузом бревен весом около сорока тысяч фунтов[33]. Кабину сплющило, и она застыла. Тяжелый прицеп, заложник законов физики, продолжил движение вперед. Топливные баки, которые располагались под бревнами, начали разрываться и искрить. Еще до того, как они взорвались, взлетел в воздух груз и теперь сыпался на то, что вот только что было кабиной — железный аккордеон зеленого цвета. Стволы деревьев стоя ударялись в невидимый барьер и рикошетом разлетались во все стороны. Огонь с густым черным дымом клубился над местом происшествия. Сквозь белый день тяжелой каменной глыбой катился ужасный грохот. С моттонской стороны Купола сыпался дровяной град, бревна прыгали по дороге и гигантскими чучелами застревали на соседних полях. Одно из них раздавила крышу джипа Морского Пса, разбитое лобовое стекло бриллиантовыми зернышками выплеснулось на капот. Другое бревно приземлилась прямо перед самым Морским Псом.

Барби уже никуда не бежал, только стоял и смотрел.

Морской Пес поднялся на ноги, упал, схватился за ствол, который едва не укоротил ему возраст, и вновь поднялся. Стоял, пошатываясь, с выпученными глазами. Барби бросился к нему, но не успел сделать и десяти шагов, как натолкнулся на какую-то твердую, словно каменная стена, преграду. Отшатнулся назад, ощутив, как что-то теплое брызнуло ему из носа, потекло по губам. Он провел рукой себе по лицу, не веря собственным глазам, увидел полную жменю крови и вытер ладонь о рубашку.

Машины теперь прибывали с обоих направлений — и из Моттона, и из Честер Милла. Через луг, от фермерской усадьбы, которая виднелась вдали, бежали три, пока еще крохотные, человеческие фигуры. Некоторые из машин гудели клаксонами, словно таким образом можно решить любые проблемы. Первым подъехал автомобиль со стороны Моттона и, не приближаясь к горящему лесовозу, встал на обочине. Оттуда вылезли две женщины, они стояли и, прикрывая себе ладонями глаза, смотрели на столб дыма.
7

— Бля, — подал голос Морской Пес. Произнес он это подавленно, как-то невыразительно. Он подошел к Барби через поле, обойдя по восточной диагонали горящий лесовоз. Водитель чересчур перегрузил машину и мчался слишком быстро, подумалось Барби. Но погребальный костер, по крайней мере, он получил достойный настоящего викинга. — Ты видел, где встряло то бревно? Меня едва не прибило. Могло раздавить, как какого-то насекомого.

— У тебя есть мобильник? — Барби пришлось прокричать эти слова, чтобы быть услышанным сквозь треск горящего тягача.

— В машине, — ответил Морской Пес. — Могу поискать, если хочешь.

— Нет, подожди, — остановил его Барби. С внезапным облегчением он подумал, что все это может быть сном, иррациональным кошмаром, таким, как езда на велосипеде под водой или треп о собственной сексуальной жизни на языке, который ты никогда не изучал, кажется полностью будничным делом.

Первым, кто прибыл к барьеру с его стороны, оказался приземистый мужчина за рулем старого пикапа «GMC»[34]. Барби знал его по «Розе-Шиповнике»: Эрни Келверт, бывший директор «Фуд-Сити», теперь на пенсии. Эрни смотрел на горящую посреди дороги фуру широко раскрытыми глазами, держа при этом в руке мобильный телефон и что-то в него восторженно комментируя. Барби его едва слышал сквозь рев пожирающего лесовоз огня, хотя разобрал фразу «выглядит весьма скверно» и догадался, что Эрни разговаривает с полицией. Или с пожарными. Если это он с пожарными, то Барби надеялся, что бригада прибудет из Касл Рока. Скромный пожарный участок Честер Милла имел несколько машин, но если они сюда и приедут, думал Барби, то самое большее, что могут сделать, это унять тлеющую траву, которая едва тлела и сама по себе уже почти погасла. Горящий лесовоз был совсем рядом, но Барби не верилось, что им удастся до него добраться.

«Это сон, — уверил он себя. — Если повторять себе, что это сон, еще как-то можно действовать».

К двум женщинам со стороны Моттона добавилось с полдесятка мужчин, которые также смотрели, прикрывая себе глаза ладонями. Машины теперь стояли по обе обочины шоссе. Из них вылезали новые люди и присоединялись к толпе. То же самое начиналось и со стороны Барби. Похоже на то, как будто бы рядом устроили дуэль две конкурирующих, полных заманчиво дешевых товаров толкучки: один базар с моттонской стороны городской границы, другой — со стороны Честер Милла.

Прибыло трио с фермы — отец с двумя сыновьями-подростками. Ребята бежали легко, а отец раскраснелся и закашлялся.

— Святая срака! — воскликнул старший из ребят, тут же получив подзатыльник.

Мальчик не обратил на это никакого внимания. Глаза были выпячены от удивления. Меньший протянул к брату руку, и, когда тот ее взял, он начал плакать.

— Что здесь случилось? — спросил фермер у Барби, сделав паузу на вздох между словами «здесь» и «случилось».

Барби не потрудился ответить. Он медленно двинулся к Морскому Псу, держа перед собой протянутую руку с ладонью, поднятой в жесте «стоп». Морской Пес молча двинулся ему навстречу таким же макаром. Приблизившись к месту, где, как ему казалось, должен был находиться барьер (Барби достаточно было взглянуть себе под ноги на ровную линию выгоревшей земли), он замедлил шаг. Уже один раз, разбив себе лицо, он не желал повторения.

Вдруг его словно искрами обдало. Дрожь побежала вверх по всему телу от щиколоток до затылка, стараясь поставить торчком волосы ему на голове. Словно камертон, у него зазвенели яйца, и во рту на мгновенье появился металлический привкус.

В пяти футах от Барби — в пяти футах и, продолжая приближаться — Морской Пес отреагировал еще более расширенными зрачками.

— Ты это почувствовал?

— Да, — кивнул Барби. — Но уже прошло. А у тебя?

— Прошло, — подтвердил Морской Пес.

Они не коснулись друг друга своими протянутыми ладонями, и Барби вновь подумал о стекле, потому что это было похоже на то, как если бы ты поздоровался с другом, который со двора подошел к твоему окну, вы соединили свои пальцы вместе, но не ощутили живой плоти.

Он оторвал руку, это как раз была та, которой он перед этим вытирал себе кровь из носа, и увидел красные отпечатки собственных пальцев, они повисли прямо посреди воздуха. И кровь на тех пятнах начала сползаться в капли. Как оно и бывает на стекле.

— Святой Боже, что это может означать? — прошептал Морской Пес.

Барби не ответил. Раньше, чем он успел хоть что-то на это ответить, его похлопал по спине Эрни Келверт.

— Я позвонил по телефону копам, — сообщил он. Они уже едут, а вот в пожарной части никто не отвечает. Только запись мне говорит, что надо звонить в Касл Рок.

— О'кей, так и сделай, — согласился Барби. И тут на фермерский луг футов в двадцати от них вновь упала и исчезла среди высокой травы луга очередная птица. Это событие нарисовало в голове Барби мысль, которая, наверное, искрой отрикошетила от того времени, когда он еще смотрел на мир через прицел. — А лучше сначала позвони в штаб ВВС Национальной гвардии[35] в Бангоре[36], - посоветовал он.

Эрни разинул рот:

— Гвардии?

— Только они могут установить над Честер Миллом запрещенную для полетов зону, — объяснил Барби. — И, как мне кажется, это надо сделать как можно скорее.

0

7

Полным-полно мертвых птиц
1

Шеф полиции Милла не слышал взрыва, хотя и находился в то время во дворе, сгребал листву с лужайки перед своим домом на Морин-Стрит. На капоте «Хонды» его жены стоял портативный радиоприемник, из которого звучала религиозная музыка на частоте РНГХ (полное ее название было «Радиостанция Наш Господь Христос», но юные жители города называли ее просто «Радио Иисус»). Слух он, конечно, имел уже не тот, как когда-то. Да и кто бы его имел в шестьдесят семь лет?

Но первую сирену, которая рассекла день, он услышал; уши у него были настроены на этот звук, как уши матери настроены на плач ее детей. Говард Перкинс даже знал, какая едет машина и кто сидит за ее рулем. Только на «тройке» и «четверке» остались старые сирены, но на «тройке» Джонни Трент поехал с пожарными в Касл Рок, на те их чертовы учения. Они их называют «контролируемым горением», хотя на самом деле речь идет о детских развлечениях взрослых дядек. Итак, сирена принадлежала четвертому номеру, одному из тех двух «Доджей»[37], которые у них еще оставались, и, значит, управлять им должен Генри Моррисон.

Опершись на грабли, он наклонил голову, прислушиваясь. Сирена начала отдаляться, и он вновь занялся листвой. На веранду вышла Бренда. В Милле почти все звали его Дюком — прозвищем, которое пристало к нему, еще, когда он был школьником и не пропускал в кинотеатре «Звезда» ни одного фильма с Джоном Уэйном[38], - но Бренда, как только они поженились, начала звать его иначе. Именем, которое ему не нравилось.

— Гови, почему-то выключилось электричество. И что-то там громыхнуло.

Гови, для нее он всегда Гови. Словно из того: «Трюкач Гови», «А вот и Гови», «Как жизнь, Гови?»[39]

Он старался относиться к этому по-христиански — черт, он вел себя по отношению к этому как истинный христианин! — но иногда у него всплывала мысль, не имеет ли отношения, пусть опосредствованно, эта кличка к тому крохотному устройству, которое он теперь был вынужден носить у себя в груди.

— Что это?

Она подвела глаза под лоб, твердым шагом двинулась к своей машине, ухватила радиоприемник и нажала на нем кнопку, оборвав на полуслове хор Норманна Лубоффа[40], который пел «Имеем в Иисусе друга».

— Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не ставил эту вещь на капот моей машины? Ты поцарапаешь краску, и упадет ее продажная цена.

— Извини, Брэн. Что ты говорила?

— Электричество выключилось! И что-то взорвалось! Наверное, именно туда и погнал Джонни Трент.

— Это Генри поехал, — сказал он. — Джонни с пожарными в Касл Роке.

— Да кто бы там не был…

Завыла вторая сирена, теперь нового типа, эти звуки Дюк Перкинс мысленно называл «птичьим щебетом». Это уже должна быть «двойка» Джеки Веттингтон. Наверняка, это Джеки, потому что Рендольф, наверное, остался присматривать за их конюшней, сидит там, покачивается, откинувшись на спинку кресла, положив ноги на стол, и читает «Демократ». Или в сральнике заседает. Питер Рендольф был исправным копом, и жесткость мог проявить, где надо, но Дюк его не любил. Отчасти из-за того, что тот безоговорочно был человеком Джима Ренни, отчасти потому, что Рендольф иногда проявлял чрезмерную жестокость, но больше всего из-за того, что Рендольф был ленковатым, а Дюк Перкинс не переваривал ленивых полицейских.

Бренда уставилась на него большими глазами. Она сорок три года была замужем за полицейским и понимала, что два взрыва, две сирены и отключение электричества ничего хорошего не предвещают. Если листва будет убрана с лужайки в этот уик-энд — или если Гови усядется слушать репортаж игры его любимых «Уайлдкетс» Близнецов-Миллов против футбольной команды Касл Рока — она очень удивится.

— Наверняка, тебе тоже лучше поехать, — произнесла она. — Что-то там случилось. Я лишь надеюсь, что никто не погиб.

Он снял у себя с ремня мобильный телефон. Чертова телефонная трубка висела там с утра до вечера, словно какая-то пиявка, но вещь была полезная, это он должен был признать. Сам он не набирал никаких номеров, просто стоял и смотрел на телефон, ожидая звонка.

И тут зашлась «птичьим щебетом» еще одна сирена: экипаж № 1. Значит, и сам Рендольф выехал, в конце концов. Видимо, что-то серьезное. Дюк не стал больше ждать звонка и уже собрался подвесить телефон назад на ремень, как тут он и отозвался. Звонила Стэйси Моггин.

— Стэйси? — Он знал, что нет необходимости так кричать в эту чертову телефонную трубку, Бренда сто раз ему об этом напоминала, но все равно не мог удержаться. — Что ты делаешь в конторе в субботний…

— Я не на работе. Я дома. Звонил Питер, сказал, чтобы я позвонила по телефону вам, сообщила, что на сто девятнадцатом случилось происшествие, и очень серьезное. Он сказал… там самолет столкнулся с лесовозом… — в ее голосе послышалось сомнение. — Я не понимаю, как такое могло случиться, но…

Господи Иисусе. Самолет. Минут пять назад или немного больше, когда он еще сгребал листву и пел вместе с радио «Большой Бог»[41]…

— Стэйси, а самолет Чака Томпсона? Я видел, как его новый «Пайпер» пролетал неподалеку. Довольно низко.

— Шеф, я не знаю, я вам пересказала все то, что мне сказал Питер.

Бренда, отнюдь не тупица, уже сидела за рулем своего авто, чтобы освободить выезд и темно-зеленая машина шефа могла сдать задом на улицу. Радиоприемник она поставила возле небольшой кучки уже сграбленной им листвы.

— О'кей, Стэйси. В вашем уголке тоже электричество выбило?

— Да, и проводная телефонная связь пропала. Я по мобильному. Что-то, наверное, плохое случилось, правда?

— Надеюсь, нет. Ты можешь сейчас посидеть в конторе, прикрыть нас? Я уверен, что там сейчас никогошечки и не заперто.

— Я буду там через пять минут. Связывайтесь со мной через базовую систему.

— Тогда Роджер[42].

Бренда пешком вернулась на подъездную аллею, и тут как раз включилась и городская сирена, ее завывание поднималось и спадало волнами и от этого звука, как это бывало всегда, у Дюка Перкинса сжало грудь. Однако он не забыл обнять Бренду. Она никогда потом не забывала, что он нашел на это минутку.

— Пусть тебя это не волнует, Ренни. Эта штука запрограммирована делать так всегда, когда выключается магистральная линия электроснабжения. Через три минуты она замолкнет. Или через четыре. Забыл, сколько точно.

— Я знаю, но все равно ненавижу ее. Этот идиот Энди Сендерс включил эту сирену одиннадцатого сентября, ты помнишь? Словно те террористы-самоубийцы собирались направить следующий самолет на нас.

Дюк кивнул. Энди Сендерс действительно был идиотом. К сожалению, он был также и первым выборным, жизнерадостным Мортимером Снердом[43] — марионеткой в руках Большого Джима Ренни.

— Мне нужно ехать, дорогая.

— Понимаю, — она пошла вслед за ним к машине. — А что там? Ты уже что-то знаешь?

— Стэйси сказала, что на сто девятнадцатом столкнулись самолет и грузовик.

Бренда нерешительно улыбнулась.

— Это такая шутка, правда?

— Совсем нет, если у самолета что-то случилось с двигателем, и пилот старался экстренно приземлиться на шоссе, — объяснил он.

Улыбка на лице Бренды завяла, а сжатая в кулак правая рука почивала в бозе во впадине между ее грудями, Дюк очень хорошо знал этот жест. Он протиснулся за руль и, хотя начальствующий «крузер» был еще довольно новым, шеф пошевелился, умащивая свой зад, потому что уже успел продавить удобные вмятины на сидении. Дюк Перкинс не был легким.

— Как раз в твой выходной! — всхлипнула она. — Это просто позор! В то время как ты уже мог быть на полноценной пенсии![44]

— От меня им достаются только субботние объедки, — ответил он ей иронически, ирония была деланной, день обещал быть длинным. — Я такой, какой я есть, Господи. Положишь для меня в холодильник пару сэндвичей, хорошо?

— Только один. Ты и так уже слишком погрузнел. Даже доктор Гаскелл об этом говорил, а он никогда никого не упрекает.

— Ну, ладно, один так один…

Он поставил рычаг на задний ход… а потом перевел его назад на нейтралку.

Высунулся из окна, и она поняла, что он хочет поцелуй. И она его поцеловала, смачно, в то время как городская сирена резала тяжелый октябрьский воздух, она припала своими устами к его устам, а он гладил ее сбоку по шее, и это было то, от чего ее всегда пробирала дрожь, то, что теперь он так редко ей дарил.

И это его прикосновенье посреди солнечного дня она тоже запомнила навсегда.

Она еще что-то крикнула ему вслед, пока он выкатывался на улицу. Он не расслышал в точности, что именно. Подумал, что все-таки, действительно ему следует пойти проверить слух. Пусть уж припишут слуховой аппарат, если необходимо. Хотя, вероятно, это станет именно тем поводом, который предоставит возможность Рендольфу с Большим Джимом окончательно выпереть его прочь под старую сраку.

Дюк нажал на тормоза и вновь высунулся из окна.

— Беречься с моим чем?

— Сердечным стимулятором! — буквально прокричала она, смеясь.

Расстроилась. Все еще ощущая его ласковую руку у себя на шее, где кожа была такой упругой и гладенькой — так ей казалось — всего лишь вчера. Ну, пусть позавчера, когда они вместо «Радио Иисуса» еще слушали «КейСи с Оркестром Солнечного Сияния»[45].

— Да, конечно, как скажешь! — крикнул он ей в ответ и поехал прочь. В следующий раз она увидела его уже мертвым.
2

Билли с Вандой никакого двойного взрыва не слышали, потому что находились как раз на шоссе 117 и ругались. Ссора началась довольно просто, Ванда заметила, что день сегодня хороший, а Билли отреагировал фразой о том, что у него болит голова и вообще он не понимает, зачем им переться на эту субботнюю толкучку в Оксфорд-Хилл; все равно там всегда одно и то же запачканное барахло.

Ванда заметила, что голова у него не болела бы, если бы он не вылакал вчера вечером дюжину пива.

Билли спросил у нее, считала ли она банки в контейнере для утилизации мусора (не имело значения, как он набирался, Билли пил дома и всегда клал пустые жестянки только в контейнер для мусора, который подлежал переработке, — всем этим, вместе со своей профессией электрика, он гордился).

Она подтвердила:

— Да, посчитала, можешь быть уверен. А кроме того…

Они доехали уже до магазина Патела[46] в Касл Роке, успев продвинуться от «Билли, ты многовато пьешь» и «Слишком ты уж придирчивая, Ванда» к «Недаром мама была против, чтобы я выходила за тебя» и «Ну, почему тебе всегда надо быть такой сукой». За последние пару лет их четырехлетнего брака весь этот набор вопросов-ответов был уже прилично заеложенный, но этим утром Билли вдруг ощутил, что его уже это достало окончательно. Он резко, не просигналив, не сбавив скорости, завернул на широкую асфальтированную стоянку супермаркета и вновь выскочил на шоссе 117, даже не взглянув в зеркало заднего вида, не говоря уже о том, чтобы оглянуться через плечо. На дороге позади его просигналила Нора Робишо. Ее закадычная подруга Эльза Эндрюс даже крякнула в сердцах. Обе женщины, медсестры на пенсии, переглянулись, но не произнесли ни слова. Слишком уж давно они дружили, им не требовались слова в таких ситуациях.

Тем временем Ванда спросила у Билли, куда это ему вдруг захотелось погнать.

Билли ответил, что домой, вздремнуть. На эту говноярмарку она может поехать сама.

Ванда заметила, что он только что едва не врезался в этих двух стареньких леди (упомянутые старенькие леди уже остались далеко позади; Нора Робишо считала, что без очень уважительной причины скорость свыше сорока миль в час — это черти искушают).

Билли добавил, что Ванда выглядит и говорит, точь-в-точь как ее мать.

Ванда потребовала от него объяснений, что именно он имеет в виду.

Билли разъяснил, что у обеих — что у матери, что у дочери — толстые сраки и языки, словно помело, телепаются на все стороны.

Ванда упрекнула Билли, что он и теперь еще не протрезвел.

Билли сообщил Ванде, что она тварюка.

Это был чистосердечный обмен равноценными чувствами и на тот момент, когда они, выехав с Касл Рока, оказались на территории Моттона, направляясь к невидимому барьеру, который установился вскоре после того, как Ванда своим замечанием о хорошем дне начала эту живую дискуссию, Билли разогнался уже до полных шестидесяти миль, что было почти предельной скоростью для Вандиного говномобиля «Шеви».

— Что это там за дым? — вдруг отвлеклась Ванда, заинтересованно показывая на северо-восток, в сторону шоссе 119.

— Откуда мне знать, — отреагировал Билли. — Может, моя теща набздела? — Он не смог удержаться от хохота.

Ванда Дебек поняла, что с нее уже довольно. От этого осознания и мир вокруг, и ее собственное будущее каким-то почти магическим образом приобрели предельную ясность. Она уже начала оборачиваться к нему с фразой «Я хочу развестись» на кончике языка, но как раз в этот миг они достигли границы между Моттоном и Честер Миллом и натолкнулись на барьер. Говномобиль «Шеви» имел подушки безопасности, но та, что была перед Билли, не сработала, а Вандина надулась не полностью. Руль ударил Билли в грудь, рулевая колонка разорвала ему сердце; умер он почти мгновенно.

Ванда ударилась головой о приборную панель, катастрофически резким сдвигом моторного блока «Шеви» ей сломало одну ногу (левую) и одну руку (правую). Никакой боли Ванда не ощутила, только услышала гудения клаксона и еще то, что машина вдруг стала на дыбы посреди дороги с расплющенным едва ли не до основания передком, а зрение ей полностью залило чем-то красным.

Когда Нора Робишо с Эльзой Эндрюс выехали из-за поворота, взяв курс на юг (они живо обсуждали дым, который уже несколько минут как начал подниматься на северо-востоке, и радовались, что сами в этот день выбрали менее оживленное шоссе), Ванда Дебек как раз подползала на локтях к белой раздельной линии. Кровь струилась по ее лицу, делая его почти неузнаваемым. Ее почти что скальпировало обломком разбитого лобового стекла, большой кусок кожи свисал ей на левую щеку, словно какой-то сорванный с надлежащего ему места птичий гребень.

Нора с Эльзой мрачно переглянулись.

— Чтоб мне всраться, — сказала Нора, и на этом всякая болтовня между ними прекратилась.

Эльза выскочила из машины, как только та остановилась, и побежала к беспомощной женщине. Как для пожилой леди (Эльзе недавно исполнилось семьдесят), она была поразительно проворной.

Нора оставила двигатель работать на холостом ходу и присоединилась к подруге. Вместе они подтянули Ванду к старенькому, но безупречно ухоженному «Мерседесу» Нормы. Жакет Ванды из коричневого превратился d грязно-серебристый; ее руки выглядели так, словно она погрузила их в красную краску.

— Фде Пилли? — спросила она, и Нора увидела, что у бедной женщины выбиты почти все зубы. Три из них прилипли впереди к ее окровавленному жакету. — Фде Пилли, он шифой? Сто проифофло?

— С Билли все хорошо, и с вами тоже, — ответила ей Нора, бросив вопросительный взгляд на Эльзу. Эльза кивнула, и поспешила к «Шеви», теперь уже едва видимому сквозь пар, который поднимался из его разрушенного радиатора. Одного взгляда мимо повисшей на одном навесе дверцы со стороны пассажирского сидения хватило, чтобы Эльза, которая почти сорок лет проработала медсестрой (последний работодатель: Рон Гаскелл, д.м. — в данном случае д.м. надо было понимать как «долбень медицины»), удостоверилась, что с Билли отнюдь не все хорошо. Молодая женщина, чья половина волос телепалась на сорванной коже вокруг ее лица, сейчас стала вдовой.

Вернувшись к «Мерседесу», Эльза села на заднее сидение рядом с женщиной, которая уже впала в бессознательное состояние.

— Он мертв, и она скоро умрет, если ты нас мигом не подбросишь к госпиталю «Кэти Рассел».

— Тогда держитесь, — произнесла Нора и нажала на педаль. У «Мерседеса» мощный двигатель, он буквально прыгнул с места вперед. Нора лихо объехала «Шевроле» Дебеков и с разгона врезалась в невидимый барьер. Впервые за последние двадцать лет Нора пренебрегла ремнем безопасности, не пристегнулась, вследствии чего вылетела через лобовое стекло, и свернула себе шею об этот невидимый барьер так же, как Боб Руа перед этим. Молодую женщину тоже швырнуло между передними сидениями через разбитое переднее окно на капот «Мерседеса», где она и застыла лицом вниз, с раскоряченными, забрызганными кровью ногами. Босыми ногами. Ее мокасины (она купила их во время предыдущего посещения толкучки в Оксфорд-Хилле) слетели с нее еще при первом происшествии.

Эльзу Эндрюс ударило об спинку водительского кресла и отбросило назад, ей немного сбило дыхание, но в целом, она осталась невредимой. Двери сначала не хотели открываться, но она толкнула их плечом и они распахнулись. Она вылезла из машины и посмотрела на месиво на месте аварии. Лужи крови. Все еще потихоньку выходит пар из расплющенного говномобиля «Шеви».

— Что случилось? — спросила она. То же самое перед этим спрашивала Ванда, но Эльза этого не помнила. Она постояла среди россыпи хромированного металла и окровавленного битого стекла, потом приложила тыльную сторону ладони себе ко лбу, словно проверяя, нет ли у нее горячки. — Что случилось? Что это только что случилось? Нора? Нора, сердце моё? Где ты, дорогуша?

Тут она увидела свою подружку и издала крик скорби и ужаса. Ворона, которая наблюдала за событиями с высокой сосны по ту сторону барьера, где начинался Милл, каркнула один раз, и этот ее кар прозвучал, как короткий пренебрежительный хохот.

Ноги у Эльзы стали резиновыми. Она пошла на попятную, пока не уперлась ягодицами в истерзанный передок «Мерседеса».

— Нора, сердце моё, — произнесла она. — Ох, дорогуша.

Что-то щекотнуло ей шею. Она рассеянно подумала, что это, наверно, кудряшка раненной девушки. Вот только теперь, конечно, и девушка стала мертвой.

Ох, бедная, нежная Нора, с которой они любили иногда втайне хлопнуть немножечко джина или водки в прачечной больницы «Кэти Рассел», хихикая, словно юные школьницы в летнем лагере. Широко раскрытые глаза Норы смотрели на яркое полуденное солнце, а голова ее была вывернута назад под каким-то немыслимым углом, словно она, даже умершая, старалась оглянуться через плечо, удостовериться, что с Эльзой все хорошо.

Эльза, с которой все было хорошо — «всего лишь переволновалась», как говорили когда-то в их госпитале о тех редких счастливчиках, которым выжили при подобных обстоятельствах, — начала плакать. Опираясь на борт автомобиля, она сползла наземь (разодрала плащ о разорванный металл) и села на асфальт шоссе 117. Так она сидела и плакала, когда к ней подошли Барби с его новым приятелем в кепке «Морских Псов».
3

Морской Пес оказался Полем Джендроном, бывшим торговцем автомобилями с севера штата, который два года назад, выйдя на пенсию, поселился на ферме своих покойных родителей в Моттоне. Это и еще многое другое о Джендроне узнал Барби за время, которое прошло с того момента, как они покинули место катастрофы на шоссе 119 и натолкнулись на другую аварию — не такую зрелищную, но все равно ужасную — там, где границу Милла пересекало шоссе 117. Барби охотно пожал бы руку Полю, однако такое добродушие пришлось отложить до той минуты, когда они, наконец-то найдут место, где заканчивается барьер.

Эрни Келверт дозвонился в Военно-воздушные силы Национальной Гвардии в Бангоре, но ему пришлось подождать, прежде чем он получил возможность объяснить причину своего звонка. Тем временем приближение воющих сирен предшествовало неминуемому появлению местных законников.

— Только не рассчитывайте на пожарную бригаду, — предупредил тот фермер, который прибежал через поле со своими двумя сыновьями. Его звали Алден Динсмор, он все еще никак не мог отдышаться. — Они в Касл Роке, жгут там для практики какой-то дом. Тут бы им было на чем потренерова…

Тут он заметил, что его младший сын приближается к тому месту, где, повиснув посреди пронизанного солнцем воздуха, высыхал кровавый отпечаток ладони Барби.

— Рори! Ну-ка, прочь оттуда!

Рори, с горящими от любопытства глазами, проигнорировал отца. Он протянул руку и постучал костяшками пальцев немного правее отпечатка ладони Барби. Но еще за мгновение до этого Барби успел заметить, как повыступали пупырышки на руке у этого мальчика в свитере «Уайлдкетс»[47] с обрезанными рукавами. Что-то было там, что-то такое, что реагировало на приближение к барьеру. Единственное место, где Барби испытал подобное ощущение, был большой электрогенератор в Эйвоне[48], во Флориде, около которого ему как-то случилось обжиматься с девушкой.

Звук, который прозвучал из-под кулака мальчика, более всего напоминал тот, которым откликнулась бы на удары рукой кастрюля из жаропрочного стекла. Это зрелище заставило замолкнуть небольшую толпу зевак, которые сплетничали, засмотревшись на догорающие останки лесовоза (а кое-кто еще и снимал их на свой мобильный телефонам).

— А я бы зассал, — произнес кто-то.

Алден Динсмор схватил сына за рваный ворот свитера, оттащил назад, и тогда влепил ему звонкий подзатыльник, как незадолго перед этим сделал это старшему.

— Не смей! — закричал Динсмор, теребя мальчика за плечи. — Никогда не смей делать что-то подобное, если не знаешь, что это такое!

— Папа, оно словно стеклянная стена! Оно как…

Динсмор вновь встряхнул сына. Одышка у него все еще не прошла, и Барби опасался за его сердце. — Никогда не смей! — повторил он и толкнул мальчика к его старшему брату. — Присматривай за этим дураком, Олли.

— Слушаюсь, сэр, — доложил Олли и оскалился младшему.

Барби посмотрел в сторону Милла. Теперь он увидел проблески полицейского автомобиля, который приближался, но намного впереди него — так, словно какой-то уважаемый чиновник по большой милости позволил себя эскортировать — двигалось что-то черное, похожее на гроб на колесах: «Хаммер» Большого Джима Ренни. На этот вид откликнулись зудением еще не зажившие синяки и ссадины, которые Барби получил в потасовке на парковке возле «Диппера».

Конечно, Ренни-старшего там не было, но главным заводилой выступил его сын, а Большой Джим покрывал Джуниора. Если в результате этого жизнь в Милле стала тяжелой для какого-то странствующего повара — настолько тяжелой, что этот повар встал перед дилеммой, не поднять ли ему сраку и не убраться ли из этого города подальше — тем лучше. Барби не хотелось торчать здесь, когда подъедет Большой Джим. Особенно, когда он прибудет вместе с копами. Дюк Перкинс относился к нему вполне корректно, а вот второй — Рендольф — смотрел на него так, словно Дейл Барбара был куском собачьего дерьма на модельном ботинке.

Барби обратился к Морскому Псу и спросил:

— Как ты относишься к небольшой прогулке? Ты со своей стороны, я — со своей? Посмотрим, далеко ли тянется эта штука?

— И заодно уберемся отсюда раньше, чем сюда подъедет этот болтун? — Джендрон также заметил гламурный «Хаммер». — Друг, выбор за тобой. На восток или на запад?
4

Они отправились на запад, в сторону шоссе 117, и, хотя и не нашли конца барьера, но чудеса, сотворенные им во время своего опускания, увидели. Обрубленные ветви деревьев, благодаря чему образовались просветы в небе, которых ранее там и близко не было. Пни, разрубленные пополам. И повсеместно — трупы пернатых.

— До фига мертвых птиц, — заметил Джендрон, поправляя бейсболку на голове руками, которые, хотя и слегка, но явно дрожали. Вид он имел чрезвычайно бледный. — Никогда не видел их так много.

— С тобой все хорошо? — спросил его Барби.

— Телесно? Конечно, думаю что так. А вот душевно я чувствую себя так, словно потерял рассудок. А ты как?

— Так же, — ответил Барби.

Преодолев две мили на запад от шоссе 119, они подошли к дороге Божий Ручей и увидели труп Боба Руа, который лежал около его, все еще работающего вхолостую, трактора. Барби инстинктивно бросился к телу и вновь ударился о барьер… правда, на этот раз он успел о нем вспомнить в последнюю секунду и своевременно притормозил, вновь не расквасив себе до крови нос.

Джендрон наклонился и потрогал смешно вывернутую шею фермера.

— Мертвый.

— Что это такое, рассыпанное там вокруг него? Эти белые куски?

Джендрон подобрал самый большой кусок.

— Думаю, это что-то из тех компьютерных штуковин с музыкой. Наверное, разбилась, когда он врезался в… — Он махнул рукой перед собой. — Ну, ты понимаешь.

Издалека донеся вой, он звучал более хрипло и громче чем предыдущий звук городской ревуна.

Джендрон бросил в ту сторону короткий взгляд.

— Пожарная сирена, — произнес он. — Очень своевременно они.

— Пожарные едут из Касл Рока, — произнес Барби. — Я их слышу.

— Неужели? Тогда у тебя слух острее моего. Повтори-ка мне вновь свое имя, друг.

— Дейл Барбара. Для друзей — просто Барби.

— Ну, Барби, что теперь?

— Предлагаю идти дальше. Мы уже ничем не поможем этому парню.

— Да уж. Даже позвонить по телефону никому не можем, — мрачно согласился Джендрон. — Мой мобильный остался там. А у тебя, думаю, его нет?

Барби имел мобильный телефон, но оставил его в теперь уже освобожденной квартире, вместе с запасной парой носков, джинсами, рубашками и нижним бельем. Он отправился покорять новые земли только с тем, что было одето на нем, потому что ничего не желал нести с собой из Честер Милла. Кроме пары приятных воспоминаний, но для них ему не нужны были, ни чемоданы, ни даже рюкзак.

Такие вещи тяжело объяснять чужому человеку, и он лишь кивнул головой.

Сидение «Дира» было покрыто старым одеялом. Джендрон заглушил двигатель трактора, вытащил одеяло и накрыл им тело.

— Надеюсь, он слушал что-то, что ему нравилось, когда это случилось, — произнес он.

— Да, — согласился Барби.

— Идем. Давай дойдем до конца этого невесть чего. Я хочу пожать тебе руку. Может, даже получится прорваться и обнять тебя.
5

Вскоре после того, как было найдено тело Руа — сейчас они уже были почти рядом с местом аварии на шоссе 117, хотя сами пока что этого не знали, — им попался маленький ручей. Оба застыли молча, каждый по свою сторону барьера, смотря на это чудо.

Наконец Джендрон произнес:

— Святой Иисус-гимнаст.

— На что это похоже с твоей стороны? — спросил его Барби. Сам он только видел, как поднимается и растекается по рощице вода. На вид это было похоже на то, если бы ручей перегородила какая-то невидимая плотина.

— Даже не знаю, как это описать. Сроду не видел ничего подобного.

Джендрон замолчал, сжав ладонями себе щеки, от чего его и без того длинное лицо стало еще более похожим на персонаж картины Эдварда Мунка[49] «Крик».

— Хотя нет. Видел. Однажды. Немного похоже. Когда принес домой парочку золотых рыбок в подарок моей дочурке на шестилетие. Или, может, ей тогда исполнилось семь. Я принес их из зоомагазина домой в пластиковом пакете, вот и здесь теперь что-то похоже на воду на дне пластикового пакета. Только не обвисшего, а с плоским дном. Вода встает дыбом попадая на эту… штуку, а с твоей стороны растекается по сторонам.

— И совсем не протекает на твою сторону?

Упершись ладонями в колени, Джендрон наклонился и прищурил глаза.

— Да нет, немного протекает. Но немного, так, чуть-чуть струится. И никакого мусора, который вода обычно несет за собой. Ну, там веточки, листочки и все такое.

Они отправились далее, Джендрон со своей стороны, Барби со своей. И никто из них все еще не воспринимал собственное положение как «внутри» и «снаружи». Они не предполагали даже мысли, что этот барьер может не иметь конца.
6

Вот тогда они и подошли к шоссе 117, где произошла другая ужасная авария — два автомобиля и, по меньшей мере, двое погибших, как показалось Барби. А вон и еще один, сгорбленный за рулем старенького, почти дотла разрушенного «Шевроле». Но здесь нашелся и уцелевший человек, она сидела, склонив голову, около «Мерседес-Бенца» с разбитым передком. Поль Джендрон бросился к ней, тогда как Барби ничего не оставалось, кроме как стоять и смотреть. Женщина увидела Джендрона и предприняла попытку встать.

— Нет, мадам, не стоит, не надо вам подниматься, — сказал тот.

— Мне, кажется, не так уже и плохо, — произнесла она. — Просто… понимаете, перенервничала.

По какой-то неизвестной причине она принужденно рассмеялась собственным словам, хотя лицо у нее было опухшим от слез.

В это мгновение появился еще один автомобиль, он едва двигался, за его рулем сидел пожилой мужчина, который возглавлял череду с полдесятка других, безусловно, нетерпеливых, водителей. Увидев аварию, он остановился. Машины позади него тоже встали.

Эльза Эндрюс была уже на ногах и достаточно овладела собой, чтобы произнести слова, которые стали вопросом этого дня.

— На что мы наткнулись? Не на эту же машину, потому что Нора ее объехала.

Джендрон ответил ей абсолютно честно:

— Не знаю, мадам.

— Спроси, есть ли у неё мобильник, — сказал Барби, и тогда обратился к прибывающим зрителям. — Эй! У кого-то есть телефон?

— У меня, мистер, — откликнулась одна женщина, но прежде чем она успела произнести что-либо еще, все они услышали приближение звуков тах-тах-тах. Вертолет.

Барби с Джендроном обменялись тревожными взглядами.

Сине-белый вертолет полетел низко. Курсом на столб дыма, который обозначил место аварии лесовоза на шоссе 119, но воздух был удивительно ясен, с тем едва ли не увеличивающим эффектом, каким бывает в наилучшие дни на севере Новой Англии, и Барби легко прочитал большую цифру 13 на борту вертолета. А также увидел глаз — логотип компании Си-Би-Эс[50]. Это был вертолет их службы новостей, из Портленда. Он, несомненно, уже находился где-то в этом районе, подумал Барби. А тут вдруг случилась возможность отснять несколько сочных кадров с места аварии для шестичасового выпуска новостей.

— Ох, нет, — простонал Джендрон, прикрыв ладонью глаза от солнца. И тогда закричал: — Прочь отсюда, глупцы! Заворачивайте назад!

Конечно, без толку. Одновременно также он начал широко размахивать руками, словно кого-то отгоняя.

Из-за спин Барби и Джендрона удивленно смотрела Эльза.

Вертолет снизился на высоту деревьев и повис на месте.

— Мне кажется, все будет хорошо, — выдохнул Джендрон. — Люди, которые остались на той дороге, наверное, ему тоже махали, чтобы не подлетал. Пилот должен был бы понять…

Но тут вертолет качнулся в северную сторону, чтобы повиснуть над лугом Алдена Динсмора для выбора другого угла съемки и наткнулся на барьер. Барби увидел, как разнесло один из роторов. Вертолет одновременно швырнуло вниз и в сторону. И тут же он взорвался, заливая свежим огнем дорогу и поля по ту сторону барьера.

По сторону Джендрона.

Снаружи.
7

Джуниор Ренни украдкой, как вор, пробрался в дом, в котором он вырос. Или как призрак. В доме, конечно, было пусто; его отец должен был сейчас находиться на своей гигантской площадке, где стояли подержанные автомобили, около шоссе 119 (Джуниоров приятель Фрэнк иногда называл это место Святым Алтарем Не Надо Наличности), а Френсин Ренни уже четыре года, как постоянно отдыхала на кладбище Утешительные Холмы. Городской ревун замолчал, и звуки полицейских сирен ослабли, отдалившись куда-то в южном направлении. В доме стояла благословенная тишина.

Он принял пару пилюль имитрекса, снял одежду и зашел в душ. А когда вышел, увидел кровь на своих брюках и рубашке. Сейчас он не мог этим заниматься. Закинул одежду под кровать, задернул шторы, заполз в постель и натянул себе на голову одеяло, как делал это когда-то, еще ребенком, прячась от чудовищ, которые живут в шкафу. Так он и лежал, дрожа, а в голове у него гудело, словно там били все колокола ада.

Он уже было задремал, как внезапно проснулся от звуков пожарной сирены. Его вновь начало колотить, но голову слегка отпустило. Он еще немного поспал, и тогда начал думать, что делать дальше. Изо всех вариантов наилучшим пока что казалось самоубийство. Потому что изобличение неминуемо. Он не может даже вернуться туда и убрать; не хватит времени, потому что скоро домой вернутся из своих субботних поездок Генри и Ладонна Маккейн. Он может убежать — возможно, — но не раньше, чем перестанет болеть голова. Ну, и конечно, ему надо одеться. Кто же начинает жизнь беглеца в виде голой наживки?

А, в общем-то, убить себя, наверняка, было бы наилучшим решением. Хотя в таком случае победителем окажется этот педрила-повар. И если все взвесить, именно этот мерзкий повар во всем и виноват.

Потом замолчала и пожарная сирена. Джуниор проспал все время с головой, накрытой одеялом. А когда проснулся, было уже девять вечера. Боль в его голове спала.

В доме было по-прежнему пусто.

0

8

Хреноверть
1

Визгливо остановив свой «Хаммер Эйч-3 Альфа»[51] (цвет: черная жемчужина, аксессуары: все включено), Большой Джим Ренни достиг именно того, что ему всегда нравилось — на целых три минуты опередил городскую полицию. Опережай конкурентов — было лозунгом Ренни.

Эрни Келверт все еще говорил по телефону, но руку в небрежном приветственном жесте поднял. Волосы у него были разлохмаченные, а вид вообще ошалевше-возбужденный.

— Эй, Большой Джим, я до них дозвонился!

— До кого? — бросил Ренни небрежно. Он засмотрелся на останки того, что очевидно было когда-то самолетом, и на погребальный костер, в котором догорал лесовоз. Явный беспорядок, да еще и из тех, что оставляют синяки на лице города, особенно учитывая то, что обе новенькие пожарные машины сейчас находятся в Роке. На учениях, куда он сам их направил… но на бумаге, которой это было утверждено, стоит подпись Энди Сендерса, потому что Энди — первый выборный. Вот и хорошо. Ренни был большим почитателем того, что сам называл «коэффициентом защищенности», и, занимая должность второго выборного, представлял собой как можно лучшее олицетворение этого коэффициента в действии: вся власть в твоих руках (особенно, когда первый выборный такое чмо, как Сендерс), и почти никакой ответственности, если вдруг что-то обернется не тем боком.

А здесь такие дела, которые Ренни, еще в шестнадцатилетнем возрасте отдавший свое сердце Иисусу и никогда не ругавшийся, называл «хреновертью».

Нужно предпринять какие-то шаги. Установить контроль над ситуацией. Потому что на старого ишака Говарда Перкинса в этом деле он полагаться не может. Возможно, Перкинс и был вполне адекватным шефом полиции лет двадцать назад, но теперь у нас новое столетие.

Окинув глазами место происшествия, Ренни насупился еще больше. Многовато зевак. Их, конечно, всегда собирается много во время таких событий, люди любят кровь и разрушения. А некоторые из них словно играются в какую-то безобразную игру: выхваляются один перед другим, или что-то такое.

Мерзкие существа.

— Ну-ка, люди, отойдите-ка оттуда! — воззвал он. Хороший голос он имел для отдачи приказов, громкий и уверенный. — Здесь не что-нибудь, а место катастрофы!

Эрни Келверт — просто идиот, в городе их много, у Ренни было подозрение, что в любом городе их полно, — дернул его за рукав.

— Большой Джим, я дозвонился в ВВСНГ, и они…

— Кому? Куда? О чем это ты лепечешь?

— О Военно-воздушных силах Национальной гвардии!

Чем дальше, тем хуже. Кто-то играется в игры, а этот дурак звонит по телефону в…

— Эрни, зачем ты им звонил, ради Бога?

— Потому что он сказал… тот парень сказал… — А впрочем, Эрни не мог к черту вспомнить, что именно сказал ему Барби, и, продолжил дальше: — Ну, короче, полковник из ВВСНГ выслушал все, что я ему рассказал, и тогда соединил меня с офисом Службы национальной безопасности в Портленде. Так просто напрямую и соединил!

Ренни хлопнул себя по щекам обеими ладонями, как это с ним часто случалось в раздражении. Этот жест делал его похожим на Джека Бэнни[52], только хладнокровного. Как и Бэнни, Большой Джим тоже время от времени рассказывал анекдоты (приличные). Он шутил, потому что торговал автомобилями, а также потому, что знал — от политиков ожидают шуток, особенно, когда приближаются выборы. Поэтому он всегда имел небольшой, понемногу возобновляемый запас того, что он сам называл «приколами» (как вот говорят «Ну что, ребята, хотите услышать прикол?»). Он запоминал их, как турист в чужой стране заучивает полезные фразы типа «Где здесь у вас туалет?» или «Есть ли в этом поселке отель с интернетом?».

Но сейчас он не шутил.

— Служба национальной безопасности! Ради какого такого никчемного черта? — Слово никчемный было любимым эпитетом Ренни.

— Потому что тот парень сказал, что что-то перегородило дорогу. И так оно и есть, Джим! Что-то такое, чего нельзя увидеть! Люди могут на него опереться! Видишь? Вот, они как раз именно это и делают. Или… если бросить туда камень, камень отскочит! Смотри!

Эрни поднял камень и зашпулил. Ренни даже не шелохнулся, чтобы посмотреть, куда тот полетел; он был уверен, что если бы камень попал в кого-то из тех зевак, прозвучал бы вопль.

— Лесовоз врезался в него… в это невесть что… и самолет также! А еще тот парень сказал мне, чтобы я…

— Не гони так. О каком это парне мы говорим?

— Молодой такой, — вмешался Рори Динсмор. — Он еще готовит в «Розе-Шиповнике». Если закажешь непрожаренный гамбургер, именно такой и получишь. Мой отец говорит, что непрожаренные гамбургеры почти нигде не готовят, потому что никто не умеет, но этот парень знает как. — Его лицо расплылось в чрезвычайно сладкой улыбке. — И я знаю его имя.

— Заткни глотку, Pop! — крикнул на него брат. Лицо мистера Ренни помрачнело. Олли Динсмор по собственному опыту знал, что точь-в-точь такое выражение лица принимают учителя, прежде чем оставить тебя после уроков в конце учебной недели.

Но Рори не обращал внимания.

— У него еще такое девчоночье имя! Бааарбара!

«Как раз когда я думал, что больше никогда его не увижу, это ничтожество вновь всплыло здесь, — подумал Ренни. — Это штопанное непутевое ничтожество».

Он обратился к Эрни Келверту. Полиция уже прибыла, но Ренни подумал, что еще успеет положить конец новой бессмыслице, которую и здесь умудрился спровоцировать этот Барбара. Ренни его не заметил где-то поблизости. Да и не ожидал этого, по-правде. Такие, как Барбара, любят замутить воду, организовать бардак, а сами дать деру.

— Эрни, — обратился он к Келверту. — Тебя неправильно проинформировали.

Вперед выступил Алден Динсмор.

— Мистер Ренни, я не пойму, как вы можете такое говорить, когда сами не знаете, в чем состоит информация.

Ренни ему улыбнулся. По крайней мере, растянул губы.

— Я знаю Дейла Барбару, Алден; и одной этой информации мне уже достаточно. — Он вновь обратился к Эрни Келверту. — Итак, если тебе больше…

— Тихо, — поднял руку Келверт. — Кто-то на связи.

Большому Джиму не нравилось, когда кто-то его затыкал, а особенно если этим кто-то был какой-то бакалейщик на пенсии. Он вырвал телефон из рук Эрни так, словно Келверт был его секретарем, который держит телефонную трубку, только чтобы передать ее босу.

Голос в мобильном произнес:

— С кем я говорю? — Меньше чем полдесятка слов, но их хватило, чтобы Ренни понял, что он имеет дело с каким-то сукиным сыном, чиновником. Знает Бог, он имел дело с достаточным их количеством за свои тридцать лет заседания в городском совете, и федеральные чиновники были изо всех их наихудшими.

— Говорит Джеймс Ренни, второй выборный Честер Милла. А вы кто, сэр?

— Доналд Возняк, Служба национальной безопасности. Как я понял, у вас там возникла какая-то проблема на шоссе № 119. Какого-то рода препятствие.

Препятствие? Препятствие? Что это еще за федеральный жаргон?

— Вас дезинформировали, сэр, — ответил Ренни. — У нас здесь самолет — самолет гражданский, местный самолет — пытался совершить посадку на шоссе и столкнулся с грузовым автомобилем. Ситуация находится под полным контролем. Мы не нуждаемся в помощи Службы национальной безопасности.

— Мистер Ренни, — произнес фермер. — Здесь совсем не то случилось.

Ренни отмахнулся от него и двинулся к первой полицейской машине. Из нее вылезал Хэнк Моррисон. Упитанный, футов шесть роста или около того, но полный лентяюга. А за ним подкатила и девушка с добротными, большими сиськами. Веттингтон ее фамилия, эта еще хуже, чем лентяюга: острый язык при тупой башке. А уже далее, вслед за ней, подъехал Питер Рендольф. Заместитель шефа Рендольф был Ренни по душе. Это человек, который готовый был обо всем позаботиться. Если бы это Рендольф был дежурным в ту ночь, когда случилась передряга возле той идиотской клоаки, типа бара, Большой Джим был почти уверен, что мистер Дейл Барбара едва ли ошивался бы сегодня в городе, да еще и кого-то поучал. Фактически, мистер Барбара сидел бы сейчас за решеткой в Роке. И для Ренни такой вариант был бы самым приятным.

Тем временем мужик из Службы нацбезопасности — и у них хватает наглости называть себя агентами? — все еще что-то верещал.

Ренни перебил его.

— Благодарю за внимание с вашей стороны, мистер Вознер, но мы и сами здесь уже справились. — И, не прощаясь, нажал кнопку «сброс». Отдал телефон Эрни Келверту.

— Джимми, не думаю, что это было разумно.

Ренни его проигнорировал, он смотрел на Рендольфа, который, не выключая мигалки, остановился за машиной этой девки Веттингтон. В голове мелькнуло, не пойти ли с ним поздороваться, но он отлгнал эту идею раньше, чем она успела полностью сформироваться в его голове. Пусть Рендольф сам к нему подойдет. Именно так все должно быть. И так оно и будет, во славу Господа.
2

— Большой Джим, — начал Рендольф. — Что здесь случилось?

— Думаю, тут все ясно, — ответил Джим. — Самолет Чака Томпсона немного не поладил с лесовозом. Похоже на то, что они сыграли вничью.

Тут он услышал приближение сирен со стороны Касл Рока. Почти наверняка сюда направляются несколько спасательных бригад (Ренни надеялся, что их две новых — и ужасно дорогие — пожарные машины тоже в их числе; было бы лучше, если бы никто не понял, что обе их пожарные обновки находились вне города, когда случилась эта катастрофа). Скоро должны появиться и медики «скорой помощи», и тамошняя полиция.

— Тут совсем не то случилось, — упрямо повторил Алден Динсмор. — Я был как раз там, в саду, и видел, что самолет просто…

— Наверное, лучше отодвинуть этих людей подальше, как думаешь? — спросил Ренни у Рендольфа, показывая на зевак. Со стороны лесовоза их стояло много, стараясь держаться подальше от догорающих останков, а еще больше их было со стороны Милла. Это уже начинало напоминать какой-то фестиваль.

Рендольф обратился к Моррисону и Веттингтон.

— Хэнк, — произнес он, показывая на зевак из Милла. Кое-кто из них уже начал исследовать разбросанные вокруг обломки Томпсонского самолета. Звучали испуганные вскрики, когда чьим-то глазам приоткрывались новые части тел.

— Эй, — произнес Моррисон и двинулся вперед.

Рендольф направил Веттингтон на зрителей со стороны лесовоза.

— Джеки, а ты займись… — И тут Рендольф застыл.

Фанаты аварии в южном направлении от места происшествия скучились по обе стороны дороги: одна группа на коровьем пастбище, вторая — по колени в кустарнике. Зеваки стояли с тем выражением идиотского удивления на лицах, которое так хорошо был знакомо Ренни, на отдельных лицах он наблюдал его каждый день, а в толпе — каждый март, во время общего городского собрания. Вот только эти люди смотрели не на горящий лесовоз. А теперь и Рендольф тоже, конечно не дурак (отнюдь не мудрец, но он, по крайней мере, точно знал, с какой стороны намазан маслом его ломоть хлеба), вместе со всеми засмотрелся на то место и также удивленно разинул рот. И Джеки Веттингтон туда смотрела.

На дым смотрели все они. Дым, который доносился от горящего лесовоза.

Темный, жирный дым. Люди, которые стояли против ветра, должны были бы задыхаться и кашлять от него, тем более что с юга как раз веяло легким бризом, но их дым не касался. И Ренни понял причину. В такое трудно было поверить, но он видел это собственными глазами. Дым действительно несло на север, но по дороге он резко менял направление движения — едва ли не под прямым углом — и трубой поднимался вверх, словно сквозь дымовую трубу. А еще он оставлял за собой темно-коричневый осадок. Длинную полосу, которая, казалось, просто зависла в воздухе.

Джим Ренни затряс головой, чтобы прогнать с глаз это зрелище, но, как только перестал, то понял, что никуда оно не делось.

— Что это? — спросил Рендольф кротким от удивления голосом.

Перед Рендольфом возник фермер Динсмор.

— Тот парень, — показал он на Эрни Келверта, — связался по телефону со Службой нацбезопасности, а этот парень, — показал он на Ренни театральным жестом судебного оратора, который Ренни отнюдь не понравился, — вырвал телефон у него из рук и выключил! Питер, он не должен был этого делать! Потому что это не было обычным столкновением. Самолет никоим образом не приближался к земле. Я сам это видел. Как раз накрывал овощи перед заморозками и сам все видел.

— И я тоже… — начал было Рори, но на этот раз уже его брат Олли дал младшенькому подзатыльник. Рори распустил нюни.

Алден Динсмор продолжил.

— Он врезался во что-то. В то же самое, что и лесовоз. Оно там есть, его можно потрогать. Этот молодой парень — повар — сказал, что тут надо установить запрещенную для полетов зону, и он был прав. Но мистер Ренни, — тут он вновь показал на Ренни, словно сам был, по крайней мере, Пэрри Мейсоном[53], а не каким-то деревенщиной, который зарабатывает себе на жизнь, пристраивая присоски к коровьим дойкам, — даже говорить не захотел. Взял и выключил телефон.

Ренни не опустился до комментариев.

— Ты теряешь время, — напомнил он Рендольфу и, подступив ближе, добавил шепотом: — Дюк едет сюда. Советую тебе не ловить ворон, а как можно скорее взять ситуацию под свой контроль, пока он еще не прибыл, — тут он кинул ледяной взгляд на фермера. — Свидетелей можешь допросить позже.

Однако — вот наглец! — последнее слово произнес Алден Динсмор:

— А этот парень Барбер был-таки прав. Он был прав, а Ренни сейчас не прав.

Ренни записал себе мысленно, что надо будет попозже разобраться с Алденом Динсмором. Все фермеры рано или поздно приходят к выборному с протянутой рукой — просят каких-либо поблажек, скажем, при определении границ, либо еще что-то — итак, когда в следующий раз появится мистер Динсмор, пусть добра не ждет, потому что Ренни ему все припомнит. Ренни никогда не забывает таких вещей.

— Давай, наводи здесь порядок! — приказал он Рендольфу.

— Джеки, убери оттуда людей, — показал заместитель шефа на зевак по обе стороны лесовоза. — Установи периметр.

— Сэр, те люди находятся на территории Моттона, и я думаю…

— Меня это не касается, оттесни их оттуда. — Рендольф бросил взгляд через плечо туда, где тяжело вылезал из зеленой начальствующей машины Дюк Перкинс — машины, которую Рендольф давно мечтал ставить у себя перед домом. И будет ставить, с помощью Большого Джима Ренни. Скорее всего, в ближайшие три года это произойдет точно. — Поверь, когда сюда приедут полицейские из Касл Рока, они тебя только поблагодарят. А что касается… — она показала на грязную полосу дыма, которая продолжала расползаться.

Ярко раскрашенные октябрем деревья виднелись сквозь нее, словно убранные в какую-то темно-серую униформу, а небо приобретало болезненный оттенок пожелтевшей голубизны.

— Держись от нее подальше, — посоветовал Рендольф, и двинулся помогать Хэнку Моррисону устанавливать периметр со стороны Милла. Но сначала он должен был ввести в курс дела Перка.

Джеки приблизилась к людям около лесовоза. Толпа на той стороне все время росла, поскольку те, кто прибыл первыми, не ленились названивать по своим мобильникам. Некоторые из них уже успели позатаптывать небольшие возгорания в кустарнике, и это было хорошо, но сейчас все просто стояли и ловили ворон. Она замахала руками так же, как делал это Хэнк на Милловской стороне, заводя такую же самую мантру.

— Назад, граждане, все кончилось, ничего нового вы больше не увидите, уступите дорогу для проезда пожарных и полиции, отступите назад, освободите территорию, расходитесь по домам, наза…

Она ударилась обо что-то. Ренни не имел понятия, что бы это могло быть, но результат увидел. Сначала на что-то натолкнулись поля шляпы, ее шляпы. Они изогнулись, шляпа взлетела и покатилась ей за спину. Через короткое мгновенье и ее наглые сиськи — эта аспидская пара разрывных снарядов — сплющились. А следом она уже имела расквашенный нос, кровь из которого выплеснулась прямо на что-то… и начала стекать длинными струйками, как бывает, стекает краска по стене. С шокированным лицом она плюхнулась на свою пухленькую задницу.

Вражина-фермер и тут вставил шпильку.

— Видел? А что я говорил?

Рендольф с Моррисоном не видели. И Перкинс не видел; они как раз совещались втроем около капота шефского авто. Ренни едва не позвал на помощь Веттингтон, но к ней уже поспешили другие, а кроме того, она сидела слишком близко к тому что-то, на что наткнулась. Вместо того он поспешил к мужчинам, напустив на себя авторитетный вид, выпятив вперед солидный живот. И не забыл по дороге бросить косой взгляд на фермера Динсмора.

— Шеф, — произнес он, вклинившись между Моррисоном и Рендольфом.

— Привет, Большой Джим, — кивнул ему Перкинс. — Ты, вижу, напрасно времени здесь не терял.

Возможно, со стороны Дюка это была шпилька, но Ренни, старая хитрая лиса, не заглотнул наживку.

— Боюсь, здесь происходит кое-что сложнее того, что видит глаз. Думаю, кому-то надо немедленно связаться со Службой нацбезопасности. — Сделав паузу, он принял еще более серьезный вид. — Я не говорю, что здесь замешан терроризм… однако не могу и сказать, что здесь нет его следа.
3

Дюк Перкинс смотрел мимо Большого Джима. Туда, где Эрни Келверт с Джонни Карвером, заведующим Милловским магазином «Топливо & Бакалея», как раз поднимали на ноги Джеки. Вид она имела немного одурманенный, из носа текла кровь, но вообще-то с ней все вроде бы было хорошо. Однако сама ситуация, в целом, не была нормальной. Конечно, любая авария, где есть жертвы, определенной мерой порождает такое ощущение, но здесь и сейчас было больше странного, чем обыкновенно.

Во-первых, самолет не делал попытки приземлиться. Дюку не верилось в эту версию, потому что многовато валялось вокруг обломков, к тому же раскидало их по весьма большой площади. А еще и зеваки. Они неправильно стояли. Рендольф этого не замечал, а вот шеф Перкинс сразу обратил на это внимание. Они должны были бы сбиться в одну большую беспорядочную кучу. Так случается всегда, потому, что так люди чувствуют себя комфортнее перед лицом смерти. А тут они стояли двумя отдельными группами и та, которая находилась за пределами его города, на моттонской стороне, держалась ну очень уж близко ко все еще горящему лесовозу. Ведь если ближе к нам нет никакой опасности, удивлялся он… то почему же они не приближаются сюда?

Из-за поворота на юге вынырнули первые пожарные машины. Целых три. Дюк радостно отметил про себя, что вторая в колонне имеет на борту надпись золотыми буквами: ПОЖАРНАЯ ЧАСТЬ ЧЕСТЕР МИЛЛА. ЭКИПАЖ № 2. Толпа сдвинулась по обочинам в низкорослые кусты, давая место для проезда пожарным. Дюк вновь посмотрел на Ренни.

— Что именно здесь произошло? Ты знаешь?

Ренни открыл было рот, но не успел что-либо произнести, как заговорил Эрни Келверт.

— Шеф, поперек дороги установился какой-то барьер. Его не видно, но он там есть. В него и врезался лесовоз. И самолет тоже.

— Истинная правда, — воскликнул Динсмор.

— И офицер Веттингтон тоже в него врезалась. Ей еще повезло, что она двигалась медленно, — добавил Джонни Карвер, не переставая обнимать одной рукой Джеки, которая все еще выглядела ошеломленной. Дюк заметил ее кровь на рукаве куртки Карвера с надписью: В МИЛЛЕ Я ЗАПРАВИЛСЯ ЗА БЕСЦЕНОК.

С моттонской стороны подъехал еще и третий пожарный автомобиль. Два первых, став в позицию V, уже успели заблокировать шоссе. Пожарные из них уже высадились и разматывали свои рукава. Дюк услышал сигналы машины скорой помощи, которая мчалась сюда из Касл Рока. «А где же наши?» — удивился он. Или они тоже к черту поехали на эти идиотские учения? Не хотелось ему в это верить. Разве кто-то в здравом уме посылал бы медиков к подожженному пустому дому?

— Там, кажется, есть какой-то невидимый барьер… — начал Ренни.

— Конечно, я об этом уже слышал, — оборвал его Дюк. — Не знаю, что это означает, но мне это уже известно.

Он покинул Ренни, подойдя к своей окровавленной подчиненной, и не увидел, как на такое пренебрежение покрылись багряным румянцем щеки второго выборного.

— Джеки? — кротко положил ей на плечо руку Дюк. — Ты в порядке?

— Да, — она потрогала свой нос, кровотечение из которого уже уменьшилось. — Как он на вид, не сломанный? По моим ощущениями, вроде бы нет.

— Да нет, не сломан, но распухнет. Впрочем, думаю, еще к Осеннему балу урожая ты вновь будешь выглядеть хорошенькой.

Она ответила кривой улыбкой.

— Шеф, — напомнил о себе Ренни. — Я считаю, мы должны кому-то позвонить по телефону по этому поводу. Если не в Службу национальной безопасности — на трезвый ум это кажется немного радикальным — то, может, в полицию штата…

Дюк отодвинул его в сторону. Деликатно, однако, недвусмысленно. Чуть ли не оттолкнул. Ренни сжал пальцы в кулаки, потом их разжал. Он построил себе такую жизнь, в которой сам был толкателем, а не тем, кого отталкивают, однако это не противоречило тому факту, что кулаки — средство идиотов. Подтверждением тому является его собственный сын. Однако все факты пренебрежения надо запоминать, чтобы на них ответить. Конечно, когда-нибудь попозже… потому что иногда позже — лучше.

Слаще.

— Питер! — позвал Дюк Рендольфа. — Свяжись-ка с госпиталем и спроси, где к черту наша санитарная машина! Она мне нужна здесь!

— Это и Моррисон может сделать, — ответил Рендольф, доставая из своей машины камеру, и отвернулся, чтобы фотографировать место происшествия.

— Это сделаешь именно ты, и немедленно!

— Шеф, я не думаю, что Джеки так уж пострадала, да и никто не…

— Когда мне нужно будут твоё мнение, Питер, тогда я и буду о нем спрашивать.

Куда и делось нахальство Рендольфа, едва только он заметил, какое выражение приобрело лицо Дюка. Он бросил камеру назад, на переднее сидение своей тачки, и достал мобильный телефон.

— Что это было, Джеки? — спросил Дюк.

— Не знаю. Сначала во мне все затрепетало, так, когда случайно дотронешься до вилки штепселя, когда включаешь его в розетку. Это ощущение исчезло, но я сразу же ударилась об… черт, я и сама не знаю, обо что я ударилась.

— Аааах, — вскрикнула толпа. Пожарные направили свои шланги на горящий лесовоз, но те струи, которые летели мимо него далее, от чего-то отскакивали. Наталкивались на что-то и отбрызгивали назад, создавая в воздухе радугу. Дюк никогда в жизни не видел ничего подобного… разве что, сидя в машине в автомойке, когда мощные насосы лупят тебе прямо в лобовое стекло.

И тогда он увидел еще одну радугу, на их, Милловской стороне: небольшую. Одна из толпы — Лисса Джеймисон, городская библиотекарша — направилась туда.

— Лисса, не приближайся к ней! — позвал ей Дюк.

Женщина не обратила внимания. Двигалась, словно загипнотизированная. И тогда, растопырив руки, она остановилась в нескольких дюймах от того места, куда мощно садили струи воды и, ударяясь об прозрачный воздух, рикошетили назад. Он увидел, как проблескивают капельки росы на ее, убранных на затылке под сеточку, волосах. Маленькая радуга рассыпалась, а потом вновь сформировалась позади нее.

— Всего лишь мелкие капельки! — произнесла она восхищено. — Оттуда такой напор воды, а здесь всего лишь мелкие капельки! Словно из увлажнителя воздуха.

Питер Рендольф задрал руку с телефоном:

— Сигнал есть, но я не могу дозвониться. По моему мнению, — он обвел широким жестом окружающую толпа, — все эти люди блокируют связь.

Дюк не знал, возможно ли такое, но действительно, едва не каждый из тех, кого он здесь видел, или что-то бубнил в свой телефон, или делал им снимки. Кроме Лиссы, правда, которая не прекращала играться в лесную нимфу.

— Пойди, забери ее оттуда, — приказал Дюк Рендольфу. — Оттяни ее назад, пока она не начала провозглашать пророчества или еще что-нибудь такое.

Лицо Рендольфа явным образом давало понять, что его возможности выше уровня таких приказов, однако он все-таки пошел. Дюк хохотнул. Коротко, но искренне.

— Что здесь, ради всего святого, ты видишь, достойного смеха? — спросил Ренни.

С моттонской стороны подъехали еще и полицейские округа Касл. Если Перкинс не поспешит, службы из Рока перехватят контроль над всем местом происшествия. И тогда все заслуги, Боже избавь, достанутся им.

Хохотать Дюк перестал, но улыбки не скрывал. Оставаясь, однако, невозмутимым.

— Здесь такая хреноверть, это же твое слово, разве нет, Большой Джим? А мой опыт подсказывает мне, что иногда смех является единственным средством против хреноверти.

— Я не имею ни малейшего представления, о чем это ты говоришь! — уже почти кричал Ренни.

Мальчик Динсмора пошел на попятную от него и встал рядом с отцом.

— Знаю, — мягко произнес Дюк. — Ну, и хорошо. Все, что тебе следует понимать, это то, что главный представитель сил правопорядка на месте происшествия — я. По крайней мере, пока сюда не прибудет шериф округа, а ты — всего лишь городской выборный. Ты не имеешь здесь официального статуса, поэтому советую тебе отойти назад.

Показывая рукой туда, где офицер Генри Моррисон, обходя стороной два самых больших обломка самолета, натягивал желтую ленту, Дюк громко приказал:

— Всем отойти назад, не мешайте нам делать нашу работу! Следуйте за выборным Ренни. Он отведет вас за желтую ленту.

— Дюк, мне это не нравится, — произнес Ренни.

— Пусть благословит тебя Господь, но мне на это насрать, — ответил Дюк. — Прочь с моих глаз, Большой Джим. И не забудь обойти желтую ленту. Не хватало нам еще, чтобы Генри дважды ее натягивал.

— Шеф Перкинс, советую вам не забывать, как вы разговаривали со мной сегодня. Потому что сам я об этом не забуду.

Ренни отправился к ленте. За ним потянулись и другие зеваки, большинство из них оглядывались назад, на то место, где вода билась в запачканный дизельным дымом барьер и разлеталась брызгами, образовывая на дороге влажную полосу. Иные, самые внимательные (тот же Эрни Келверт) уже обратили внимание на то, что и оказия пролегает точно вдоль межевой линии между Моттоном и Миллом.

Ренни ощутил детский соблазн разорвать грудью аккуратно натянутую Хэнком Моррисоном ленту, но удержался. А впрочем, обходить ее стороной, цепляясь за репейники своими брюками от «Land's End»[54], он все равно не будет. Они ему стоили шестьдесят долларов. Немного приподняв ленту вверх одной рукой, он проскользнул под ней. Серьезно наклоняться ему мешал живот.

Позади него Дюк медленно двинулся к тому месту, где Джеки пережила столкновенье с ничем. Одну руку он протянул впереди себя, словно слепой, который нащупывает путь в незнакомой комнате.

Вот здесь она упала… а здесь…

Он ощутил трепет, о котором она говорила, но вместо того, чтобы пройти, вибрация в нем усилилась до жгучей боли в левой ключице. Времени у него хватило разве на то, чтобы вспомнить последние слова, сказанные ему Брендой: «Берегись со своим сердечным стимулятором» — и тогда тот взорвался у него в груди с такой силой, что прорвал свитер «Уайлдкетс», который Дюк одел этим утром в честь сегодняшней игры. Кровь, лоскуты ткани и куски плоти выплеснулись на барьер.

Толпа ахнула.

Дюк попытался произнести имя жены, но не смог, однако лицо ее ясно проявилось в его воображении. Она улыбалась.

А дальше — тьма.
4

Мальчика звали Бэнни Дрэйк, и он был Рейзором[55]. «Рейзорами» называло себя сообщество, к которому принадлежали немногочисленные, но ярые скейтбордисты, которых не жаловала, но вне закона все-таки не ставила местная полиция, несмотря на принуждение ее к этому со стороны выборных Ренни и Сендерса (на общем городском собрании в прошлом марте этот гармоничный дуэт успешно заблокировал выделение бюджетных средств на создание безопасного скейтодрома на городской площади за сценой).

Взрослого звали Эрик «Расти»[56] Эверетт, он был помощником врача по имени Рон Гаскелл, которого сам Расти мысленно называл Удивительным Чудотворцем Страны Оз. «Потому что, — мог бы объяснить фельдшер Расти (если бы отважился на проявление такой нелояльности перед кем-то другим, кроме собственной жены), — он всегда остается за кулисами, пока я делаю всю работу».

Сейчас он искал в карточке дату, когда Мастеру Дрэйку в последний раз делали прививку против столбняка. Осень 2009-го, очень хорошо. Особенно учитывая то, что юный Мастер Дрэйк, делая вилсон[57], поцеловался с бетоном и хорошенько разодрал себе голень. Не то чтобы очень серьезная травма, но и не просто царапина.

— Чувак, электричество вновь включили, — ознакомил его с новостью Мастер Дрэйк.

— Это генератор, чувачок, — ответил Расти. — Тянет на себе весь госпиталь вместе с амбулаторией. Круто, да?

— Олдскульно, — согласился Мастер Дрэйк.

Некоторое время взрослый и подросток молча рассматривали шестидюймовую рану на голени Бэнни Дрэйка. Очищенная от грязи и крови, она уже не казалась очень ужасной. Городской ревун замолчал, вместо этого издалека донесся звук автомобильных гудков. И тогда вдруг заревела и городская пожарная сирена, и они оба вздрогнули.

«В скором времени, и наша санитарная карета помчит, — подумал Расти. — Как на срачку. Хватит работы и Твичу, и Эверетту. Надо бы мне здесь поспешить».

Вот только лицо у мальчика сильно побледнело, и еще Расти показалось, что в глазах его заблестели слезы.

— Страшно? — спросил он.

— Немного, — ответил Бэнни Дрэйк. — Мамка меня уроет.

— Так это ты ее боишься? — он догадался, что Бэнни уже неоднократно получал взбучку. Интересно, как часто пацану достается?

— А… очень больно будет?

Расти распечатал шприц. Потом уколол три куба ксилокаина с эпинефрином[58] — смесь обезболивающих, которую он по старинке называл новокаином. Подождал немного, чтобы приступить, наконец, к аккуратной очистке раны, надеясь не причинить мальчику боль, большую, чем та, которой невозможно было избежать.

— Где-то так.

— Bay, бэби! — воскликнул Бэнни. — Сигнал к атаке: три синих свистка.

Расти расхохотался.

— Так это ты крутанул полную трубу[59] прежде чем вилсонуться? — ему это действительно было интересно, как бывшему бордеру, который сам уже давно оставил это дело.

— Только половинку, но ощущение было чумовое! — расцвел Бэнни. — А сколько швов нужно, как ты думаешь? Когда Норри Келверт прошлым летом шлепнулась с парапета в Оксфорде, ей наложили двенадцать.

— Да нет, так много не будет, — заверил Расти. Он знал эту Норри, девочку мини-готку, чьим главным желанием, как казалось, было разбиться на скейтборде раньше, чем она успеет родить от какого-нибудь урода. Расти надавил кончиком иглы возле раны. — Чувствуешь здесь?

— Конечно, чувак, сполна. А ты слышал, как там что-то громыхнуло такое, будто бы стрельнуло?

Сидя в трусах на осмотровом столе, с подложенным под окровавленную ногу бумажным полотенцем, Бэнни махнул рукой куда-то в южном направлении.

— Да нет, — ответил Расти.

На самом деле он слышал два звука, и не на выстрелы похожие, а на взрывы, к величайшему сожалению. Надо быстрее заканчивать с мальчиком. И где же этот Чудотворец? Делает обход, говорила Джинни. Что, скорее всего, означает — храпит в ординаторской больницы имени Катрин Рассел. Там и таким образом по большей части и происходили теперь обходы Чудотворца.

— А теперь чувствуешь? — Расти вновь уколол иглой. — Не смотри туда, зрение тебя обманывает.

— Нет, дядя, ничего. Ты шутишь со мной.

— Отнюдь. У тебя там уже все занемело. — «И от страха тоже», — подумал про себя Расти. — Хорошо, начнем. Ляг на спину, расслабься и наслаждайся полетом на лайнере авиакомпании «Кэти Рассел». — Он промыл рану стерильным физиологическим раствором, очистил, подровнял своим надежным скальпелем № 10. — Будет шесть швов наилучшей, какая только у меня есть, нейлоновой нитью.

— Супер, — произнес мальчик и тут же добавил: — Меня, кажется, нудит.

Расти подал ему специально рассчитанный на такие случаи лоток, рыгальник, как они его здесь называли.

— Блюй сюда, а если хочешь, можешь и отключиться.

Бэнни не упал в обморок. И не сблевал. Расти уже накладывал на рану стерильную повязку, когда прозвучал короткий стук в двери, и в комнату заглянула Джинни Томлинсон.

— Я могу переговорить с тобой минутку?

— Не волнуйся за меня, — сказал Бэнни. — Мне сейчас хорошо, как после того, когда долго терпел, и помочился. — Такой себе благонравный чувачок.

— Расти, пройдем в холл? — спросила Джинни. На мальчика она и глазом не повела.

— Бэнни, я скоро вернусь. Сиди спокойно, расслабляйся.

— Без проблем. Буду прохлабляться.

Расти вышел вслед за Джинни.

— Ургентная пора? — спросил он. Позади Джинни в пронизанной солнцем приемной сидела, мрачно втупившись в книжку с эффектной красавицей на обложке, мать Бэнни.

Джинни кивнула.

— На сто девятнадцатом, около границы с Таркер Миллом. И еще одна авария, на другой границе — Моттонской, но я слышала, что там все ПВВП. — Погибшие во время происшествия. — Столкновение грузовика с самолетом. Самолет пытался приземлиться.

— Ты глумишься надо мной?

Элва Дрэйк подняла голову, поглядев в их сторону, и вновь погрузилась в чтение книжечки в яркой бумажной обложке. А может, она просто пялилась в нее, сама тем временем думая, будет ли поддерживать финансово ее муж до достижения Бэнни восемнадцатилетия.

— Это гарантировано серьезная ситуация, без дураков, — заверила его Джинни. — Я получила сообщение еще и о других авариях…

— Пидерция.

— … и мужчина на том шоссе, которое пересекает границу с Таркером, еще жив. Водитель фургона, кажется. Говорят разное. А Твич ждет.

— Ты сама закончишь с мальчиком?

— Конечно, а ты езжай.

— А доктор Пейберн?

— Он посещал своих пациентов в мемориальном госпитале Стивенса. — (Это была больница, которая обслуживала Норвей и Саут-Перис.) — Уже по дороге сюда. Отправляйся, Расти.

Он задержался на минутку сказать миссис Дрэйк, что с Бэнни все обстоит благополучно. Элва не очень обрадовалась этой новости, как ему показалось, но поблагодарила. Даги Твичел — Твич — сидел на бампере старенькой машины скорой помощи, замену которой всячески откладывали покупать Джим Ренни с его товарищами-выборными, и, греясь на солнышке, курил. В руке он держал портативную радиостанцию Си-Би[60], из которой звучала бодрая болтовня: голоса, наскакивая один на другой, подпрыгивали, словно кукурузные зерна на сковородке.

— Выбрось эту свою канцерогенную гадость и поехали, — сказал Расти. — Ты же знаешь, куда нам надо?

Твич стрельнул в сторону окурком. Вопреки его прозвищу[61], он был самым спокойным санитаром изо всех, кого знал Расти, а это немало.

— Я знаю, что Джин-Джин тебе сказала — граница между Таркером и Честером, так?

— Так. Какой-то фургон перевернулся.

— Ну, а теперь планы изменились. Нам надо в другую сторону. — Он показал на юг, где поднимался толстый столб дыма. — Ты никогда не мечтал увидеть место авиакатастрофы?

— Я видел. На военной службе. Двое ребят. То, что от них осталось, можно было намазывать на хлеб. Мне этого достаточно, это ты здесь новичок. Джинни говорит, там все погибли, так зачем…

— Может, да, а может, и нет, — ответил Твич. — Но теперь там еще погиб и Перкинс, хотя, возможно, он еще жив.

— Шеф Перкинс?

— Именно он. Думаю, перспективы никудышные, если сердечный стимулятор у него взорвался через груди прямо наружу — так сообщил Питер Рендольф — но он же шеф полиции. Отважный вождь.

— Твич, друг, стимулятор не может взорваться таким образом. Это абсолютно невозможно.

— Тогда, возможно, он еще жив и от нас будет какая-то польза, — сказал Твич. На полдороги к кабине он достал сигареты.

— В машине ты курить не будешь, — предостерег Расти.

Твич грустно взглянул на него.

— Если не поделишься, конечно.

Твич вздохнул и вручил ему пачку.

— О, «Мальборо», — произнес Расти. — Мой самый любимый сорт дури.

— Ты меня убиваешь, — откликнулся Твич.
5

Они проскочили на красный свет в центре города на Y-образном перекрестке, где шоссе 117 вливалось в шоссе 119, под вой сирены, оба с сигаретами в зубах, как те черти (окна настежь, по обычному стандарту), слушая, о чем там люди болтают по радио. Расти мало что из той болтовней понял, одно лишь зная наверняка: работать ему придется допоздна.

— Друг, я не знаю, что там случилось, — произнес Твич. — Хотя мы точно увидим настоящую авиакатастрофу. То есть место катастрофы, но где уж нам кривить рожи возле чужой миски.

— Твич, ты просто какая-то собака бешенная.

Движение было резвое, люди большей частью также ехали в южном направлении. У кого-то там, наверняка, были какие-то дела, но Расти подумал, что большинство из них, что те мухи в человеческом обличии, слетаются на запах крови. Твич без проблем обогнал за раз череду из четырех машин; по встречной полосе шоссе 119, которая вела на север, было на удивление пусто.

— Взгляни-ка! — показал Твич. — Вертолет телевизионщиков! Большой Расти, нас покажут в шестичасовых новостях! Героические санитары борются за…

Но на этом месте полет фантазии Даги Твичела оборвался. Впереди — над местом катастрофы, решил Расти — вертолет содрогнулся. Расти успел увидеть на его борту номер 13 и эмблему-глаз Си-Би-Эс. А уже в следующее мгновенье он взорвался, пролившись огненным дождем с безоблачного полуденного неба.

— Боже-Иисусе, извини! Я этого вовсе не хотел! — вскрикнул Твич, а следом, как-то совсем по-младенчески, от чего даже сердце шокированного Расти вздрогнуло. — Эти свои слова я беру назад!
6

— Должен уже возвращаться, — сказал Джендрон. Сняв с головы бейсболку Морских Псов, он вытер ей своё окровавленное, закопченное, бледное лицо. Нос у него так распух, что стал похожим на фалангу большого пальца какого-то великана. Глаза смотрели из-за двух темных пятен. — Извини, но у меня бешено болит шнопак… ну, и я уже не такой молодой, как когда-то. А еще…

Он воздел руки вверх, и тут же их и опустил. Они стояли друг против друга, и Барби обнял бы этого дядю, похлопал бы его по спине, если бы была такая возможность.

— Взволнован до глубины души, не так ли? — спросил он Джендрона.

Джендрон заржал.

— Этот вертолет стал последней каплей.

И они вместе посмотрели в сторону нового столба дыма.

Барби с Джендроном ушли от шоссе № 117 после того, как удостоверились, что там уже есть кому оказать помощь Эльзе Эндрюс, единственной, кто выжил в той аварии. Она, по крайней мере, не была похожа на тяжело раненную, хотя была явным образом ошеломлена гибелью своей подруги.

— Тогда возвращайся. Медленно. Не спеша. Отдыхай по дороге, когда почувствуешь усталость.

— А ты дальше?

— Да.

— Все еще думаешь, что сможешь найти конец этой штуки?

Барби минутку помолчал. Сначала у него не было на этот счет сомнений, но теперь…

— Имею такую надежду, — наконец ответил он.

— Ну, тогда пусть тебе повезет. — Джендрон махнул Барби кепкой, прежде чем надеть её на голову. — А я надеюсь пожать тебе руку раньше, чем закончится этот день.

— И я тебе тоже, — сказал Барби и замолчал, призадумался. — Можешь оказать мне услугу, когда доберешься до своего мобильника?

— Конечно.

— Позвони по телефону на армейскую базу в Форт Бэннинг[62]. Вызови офицера связи и скажи ему, что имеешь дело к полковнику Джеймсу О. Коксу. Скажи, что это срочно, что ты звонишь по просьбе капитана Дейла Барбары. Запомнишь?

— Дейл Барбара — это ты. Джеймс Кокс — это он. Запомнил.

— Если ты до него дозвонишься… Я не уверен, что тебе посчастливится, но если… расскажи ему, что здесь происходит. Скажи ему, что, если никто еще не связался со Службой нацбезопасности, он будет первым. Можешь это сделать?

Джендрон кивнул.

— Сделаю, если дозвонюсь. Удачи тебе, солдат.

Барби целиков обошелся бы и без такого обращения, но вместо этого дотронулся пальцами до своего лба. И тогда тронулся дальше искать то, чего найти уже не надеялся.
7

Он нашел лесную дорогу, которая шла приблизительно вдоль барьера. Забытая, заросшая просека, и всетаки двигаться по ней было легче, чем продираться сквозь сплошные заросли. Время от времени он поворачивал на запад, проверяя, на месте ли стена, которая отделила Честер Милл от внешнего мира. И каждый раз она была на месте.

Добравшись туда, где шоссе 119 прощалось с Честером, переходя на территорию братского Таркера, он остановился. Какой-то добрый самаритянин по ту сторону барьера уже отвез водителя перекинутого фургона, но сам автомобиль так и остался лежать, блокируя дорогу, словно большое мертвое животное. Задние двери от удара распахнулись настежь. Асфальт был усеян сладостями: «Хо-Хо», «Дэвил Догзами», «Ринг Дингами», «Твинки» и арахисовыми крекерами. Юноша в майке с портретом Джорджа Стрэйта[63] сидел на пеньке и ел эти самые крекеры. В одной руке он держал мобильный телефон. Он посмотрел на Барби.

— Эй, ты пришел с… — Он показал рукой куда-то за спину Барби. Выглядел он уставшим, безрадостным, встревоженным.

— С другого конца города, — подтвердил Барби. — Ага.

— Невидимая стена тянется всюду? Граница запечатана?

— Да.

Юноша кивнул и нажал кнопку на своем телефоне.

— Дасти? Ты там? — немного послушав, он произнес. — О'кей. — И выключил телефон. — Мы с моим другом Дасти начали восточнее отсюда. Разделились. Он пошел в южном направлении. Поддерживаем телефонную связь. Ищем проход. Он сейчас там, где упал вертолет. Говорит, там уже полно народа.

Барби и не сомневался.

— Нигде нет щели с твоей стороны?

Юноша покачал головой. Больше не сказал ничего, да и зачем. Они могли и не найти щель, дыры размером с двери или окна возможны, подумал Барби, но все больше в этом сомневался.

Теперь решил, что город изолирован полностью.

0

9

Мы все поддерживаем нашу команду
1

Преодолев расстояние где-то мили с три, Барби вернулся по 119-му шоссе назад к центру города. Добрался дотуда около шести вечера. Мэйн-стрит зияла пустотой, оживляемой только гудением генераторов, которых работало там несколько десятков, судя по звукам. Светофор на перекрестке шоссе 119 и 117 не работал, но ресторан «Роза-Шиповник» сиял светом, и был заполнен до отказа. Через большую фасадную витрину Барби не увидел ни единого свободного столика. Однако, зайдя вовнутрь, не услышал обычной громкой болтовни: о политике, «Рэд Сокс», местной экономике, «Патриотах», свежеприобретенных легковушках и пикапах, о «Сэлтикс» и ценах на горючее, о «Брунз» и новоприобретенных инструментах и оборудовании, об «Уайлдкетс» городов-близнецов[64]. И, конечно же, никакого смеха там тоже не было слышно.

Все взгляды были прикованы к телевизору над стойкой. С тем чувством недоверия и дезориентации, которое присуще людям, которые лично побывали на месте большой катастрофы, Барби увидел на экране телеведущего Си-Эн-Эн Андерсона Купера[65], тот стоял на шоссе 119, а позади него все еще тлела махина разбитого лесовоза.

Клиентов за столами обслуживала сама Рози, то и дело, бросаясь к стойке за готовыми заказами. Из-под сеточки на голове выбились и телепались вокруг лица ее взлохмаченные волосы. Вид она имела утомленный, обессиленный. Территорию возле стойки с четырех дня и до закрытия должна была бы занимать Энджи Маккейн, но никаких признаков ее присутствия Барби не заметил. Возможно, она находилась вне границ города, когда закрылся барьер. Если причина в этом, за стойку она вернется еще не скоро.

Роль повара выполнял Энсон Вилер (Рози по обыкновению называла его просто «мальчик», хотя этому мальчику было где-то около двадцати пяти), и Барби боялся даже представить себе, что сварганит Энс, если ему придется готовить что-то сложнее, чем фасоль с сосисками, традиционное субботнее блюдо в «Розе-Шиповнике». Горе тому парню или девушке, которым вздумается заказать что-то потруднее яичницы в исполнении Энсона. И уже хорошо, что хотя бы он сейчас здесь есть, потому что, в дополнение к отсутствию Энджи, в заведении также не наблюдалось и Доди Сендерс. Хотя этому чуду, чтобы прогулять работу, не нужна катастрофа. Нет, она не была бездельницей, просто легко соблазнялась. А если вспомнить умственные способности… туды ее мать, что здесь можно сказать? Ее отец — первый городской выборный Энди Сендерс — никогда не смог бы претендовать на членство в Менса[66], но рядом со своей дочерью он выглядел истинным Альбертом Эйнштейном.

В телевизоре позади Андерсона Купера садились вертолеты, раздувая элегантно уложенные белокурые волосы диктора, едва не заглушая его голос. Вертолеты были похожими на «мостильщиков»[67]. Барби на таких откатал свое в Ираке. И вот в кадр вошел армейский офицер, накрыл ладонью в перчатке микрофон телевизионщика и что-то произнес ему на ухо.

Люди в «Розе-Шиповнике» загомонили. Барби понял их тревогу. Он сам ее ощутил. Когда человек в форме без всякого «с вашего разрешения» закрывает микрофон знаменитому телерепортеру, уже ясно, что это конец света.

Вояка — полковник, но не его полковник, если бы Барби увидел там Кокса, чувство ментальной дезориентации у него стало бы абсолютным — договорил свое. Отпуская микрофон, его перчатка издала звук «хрруп». С тем же каменным лицом он вышел из кадра. Барби узнал выражение лица типичного армейского дуболома.

Купер продолжил репортаж.

— Прессе приказано отодвинуться на полмили назад, к месту, которое называется Придорожный магазин Рэймонда.

Услышав такое, клиенты вновь загомонили. Здесь все знали магазин Рэймонда в Моттоне, где в витрине висела надпись: ХОЛОДНОЕ ПИВО ГОРЯЧИЕ СЭНДВИЧИ СВЕЖАЯ НАЖИВКА.

— Эту территорию, на расстоянии немного менее сотни ярдов от того, что мы называем барьером — пока нет лучшего термина, — объявлено зоной, находящейся под контролем сил национальной безопасности. Мы продолжим наш репортаж сразу, как только сможем, а сейчас я передаю слово Вашингтону, Вульф.

Под картинкой с места событий шла надпись по красной полосе: ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ НОВОСТИ. ЗАБЛОКИРОВАННЫЙ ГОРОД В МЭНЕ. ТАЙНА РАЗРАСТАЕТСЯ. А в правом верхнем углу экрана мигало красное слово-предупреждение для родителей маловозрастных телезрителей: ЖЕСТОКОСТЬ, словно неоновый знак на какой-то таверне. «Глотните жестокого пива», — подумал Барби и чуть не рассмеялся.

В кадре вместо Андерсона Купера появился Вульф Блицер[68]. Рози была фанаткой Блицера и никому не позволяла переключать телевизор на что-то другое, когда в будничном предвечерье начиналось «Ситуативное пространство», она называла его «мой Вульфи». В этот вечер на Вульфи был галстук, но завязанный небрежно, и Барби подумал, что остальная часть его одежды выглядит подозрительно похожей на ту, которую одевают люди, когда работают у себя в огороде.

— Напоминаю о ходе событий, — начал Розин Вулфи. — Сегодня после полудня, приблизительно в первом часу…

— Это случилось совсем не в первом часу, а на довольно значительный кусок времени раньше, — произнес кто-то.

— А это правда, о Майре Эванс? — спросил еще кто-то. — Она на самом деле умерла?

— Да, — подтвердил Ферналд Бови. Старшим братом Ферна был Стюарт Бови, единственный гробовщик в Милле. И Ферн ему изредка помогал, когда бывал трезв, вот и сегодня он выглядел трезвым. Волнующе трезвым. — А сейчас все взяли и замолчали, я хочу послушать.

Барби также хотел послушать, потому что Вульфи говорил именно на ту тему, которая больше всего волновала Барби, и говорил он как раз то, что хотел услышать Барби: воздушное пространство над Честер Миллом объявлено зоной, запрещенной для полетов. Фактически, весь Западный Мэн и восточный Нью-Хэмпшир, от Льюистона-Оберна до Северного Конвея стал такой зоной. Президент был проинформирован. И впервые за последние девять лет цвет Бюллетеня национальной безопасности подскочил выше оранжевого[69].

Проходя мимо столика Джулии Шамвей, хозяйки и редактора «Демократа», Барби заметил, как она стрельнула в его сторону глазами. А следом и скупая, откровенная полуусмешка, которая была ее особым, едва ли не фирменным знаком, промелькнула на ее лице.

— Похоже на то, что Честер Милл не желает вас отпускать, мистер Барбара.

— Похоже, что так, — согласился он. То, что она знала о его отступление отсюда — и по какой именно причине — не удивило Барбару. Он достаточно времени прожил в Милле, чтобы понимать, что Джулия Шамвей знает все, о чем тут следует знать.

Рози заметила его, как раз когда собиралась расставлять на четырехместный столик, вокруг которого взгромоздились шесть клиентов, фасоль с сосисками (плюс зажаренные остатки чего-то, что когда-то, несомненно, было кусками свинины). Держа по две тарелки в каждой руке и еще парочку на сгибах локтей, она оцепенела с выпяченными глазами. И тогда улыбнулась. Эта ее улыбка была преисполнена неподдельного счастья и чувства облегчения, и сердце его обрадовалось.

«Такое это оно, возвращение в милый дом, — подумалось ему. — Пусть меня черти заберут, если это не так».

— Да неужели это ты, Дейл Барбара, я и подумать не могла, что увижу тебя когда-нибудь вновь!

— Мой фартук еще жив? — спросил Барби немного стыдливо.

В конце концов, Рози приняла его, дала ему работу — какому-то приблуде с написанными от руки рекомендациями в рюкзаке. И потом сказала, что полностью понимает его намерение оставить город, папа Джуниора Ренни не тот человек, которого следует иметь своим врагом, но у Барби все равно было ощущение, что он покинул ее в беде.

Рози пристроила на стол тарелки и поспешила к Барби. Ей, невысокой дородной женщине, пришлось встать на цыпочки, чтобы его обнять, но она с этим справилась.

— Я так рада тебя видеть! — прошептала она.

Барби тоже ее обнял и поцеловал в темечко.

— Большой Джим и Джуниор не обрадуются, — произнес он. Но ни одного из Ренни, по крайней мере, сейчас, не было здесь; уже за одно это можно быть признательным. Барби осознал, что на какую-то минуту интерес к его особе здешних завсегдатаев перевесил даже естественное любопытство к показу их города на национальном телеканале.

— Большой Джим Ренни может только отлизать у меня! — ответила она. Барби рассмеялся, польщенный такой злостью, и удовлетворенный ее таинственностью — она все сказала шепотом. — А я думала, ты уехал совсем!

— Я едва не выбрался, но слишком поздно отправился в путь.

— А ты видел… это все?

— Да. Расскажу позже.

Он разомкнул объятия, продолжая держать ее на расстоянии вытянутых рук, и подумал: «Вот если бы ты была лет на десять моложе, Рози… или хотя бы на пять…»

— Могу ли я снова получить свой фартук?

Она вытерла себе уголки глаз и кивнула.

— Пожалуйста, надень его. Убери оттуда Энсона, пока он нас всех здесь не потравил.

Барби отдал ей честь, проскользнул по коридорчику к кухне и послал Энсона Вилера за стойку разбираться там с заказами и убираться, пока Рози не позовет его себе на помощь в главный зал. Отступая от плиты, Энсон вздохнул с облегчением. Прежде чем пойти за стойку, он обеими руками пожал Барби правую ладонь.

— Слава Богу, дружище. Я никогда не видел такой горячки, я просто растерялся.

— Не переживай. Мы готовы накормить пять тысяч.

Энсон, отнюдь не пастор, посмотрел на него непонимающе:

— А?

— Не обращай внимания, это я так.

Прозвенел звонок, который висел в уголке кухонного закутка.

— Выполняйте заказ! — позвала Рози.

Раньше, чем прочитать бумажку, Барби схватил жаровню — на гриле творилось бог знает что, как всегда, когда Энсону приходилось заниматься катастрофическим процессом с привлечением огня, который он почему-то называл поварством, — тут же набросил на шею хлястик фартука, завязал его на себе сзади и заглянул в шкафчик возле мойки. Там было полно бейсбольных кепок, которые служили всем обезьянам, которые работали в «Розе-Шиповнике» возле гриля, за шеф-поварские колпаки. Он выбрал кепку с эмблемой «Морских Псов» в честь Поля Джендрона (который теперь находится в объятиях своих самых родных и самых дорогих, как надеялся Барби), задом наперед водрузил его себе на голову и хрустнул пальцами.

И тогда заглянул в первую бумажку и взялся за работу.
2

В четверть десятого, более чем на час позже обычного для субботы время закрытия, Рози выпроводила последних гостей. Барби запер двери и перевернул табличку с ОТКРЫТО на ЗАКРЫТО. Провел взглядом по тем с полдесятка последним клиентам, которые пересекли улицу в направлении городской площади, где уже стояли, разговаривая между собой, человек пятьдесят. Взгляды их были направлены на юг, где над 119-м шоссе завис большой шар мощного света. Не телевизионного света, подумал Барби; это армейские подразделения создают там охранный периметр. А как иначе охранять периметр ночью? Конечно, выставив дежурных и осветив мертвую зону, конечно. Мертвая зона. Ему не нравилось, как звучит этот термин.

При этом Мэйн-стрит выглядела непривычно темной. Электрические огни светились в некоторых домах — там, где работали генераторы, — а также, подпитанные аккумуляторами, светились аварийные огни в универмаге Бэрпи, в «Топливе & Бакалее», в магазине «Новые & Подержанные книги», в «Фуд-Сити» около подножия городского холма и в полудюжине других заведений, но уличные фонари вдоль Мэйн-стрит стояли темными, а в большинстве окон вторых этажей, где располагались жилые помещения, горели свечки.

Рози села к столу посреди зала и зажгла сигарету (непозволительно в общественных помещениях, но Барби никому не скажет). Сняв с головы сеточку, которой держалась ее прическа, она вымученно улыбнулась Барби, который и сам присел напротив нее. Позади их Энсон драил стойку, так же наконец-то распустив свои длинные волосы, спрятанные до этого под кепкой «Рэд Сокс».

— Я думала, что Четвертого июля[70] — это трудная работа, но сегодня было хуже, — произнесла Рози. — Если бы не ты, я бы скукожилась в уголке и скулила: «Где моя мамочка?»

— Там была какая-то блондинка в «Ф-150», — произнес Барби, улыбаясь собственному воспоминанию. — Она чуть ли не согласилась меня подвезти. Если бы так произошло, я, возможно бы, и выбрался. С другой стороны, со мной могло случиться то же самое, что и с Чаком Томпсоном и той женщиной, которая была с ним в самолете.

Имя Томпсона упоминалось в репортаже Си-Эн-Эн; женщина еще оставалась не идентифицированной.

Но Рози ее знала.

— Это Клодетт Сендерс. Я почти уверена, что она. Доди мне вчера говорила, что у ее матери сегодня тренировочный полет.

Между ними на столе стояла тарелка с чипсами. Барби потянулся к тарелке за следующей порцией. И вдруг замер. Ему расхотелось картофеля. Ему больше ничего не хотелось. И красная лужица по краям тарелки теперь больше была похожа на кровь, чем на кетчуп. Так вот почему Доди не пришла.

Рози пожала плечами.

— Возможно. Точно не могу сказать. Я не получала от нее вестей. Да и не ожидала, телефоны же не работают.

Барби решил, что она имеет в виду проводные линии, но даже из кухни он слышал, как люди жаловались на то, как тяжело куда-либо дозвониться по мобильным. Большинство соглашались с мнением, что это из-за того, что ими пользуются все одновременно, таким образом, блокируя частоты. Кое-кто считал, что нашествие телевизионщиков — наверняка, сотни их сейчас шатаются вокруг города, и все вооружены «Нокиями», «Мотороллами», «Ай-Фонами», «Блек-Берри» — создает эту проблему. Барби имел более пессимистичные подозрения: ситуация уже под контролем служб нацбезопасности, и это в то время, когда вся страна параноидально боится террористов. Кому-то еще удавалось иногда куда-то дозвониться, но чем дальше в ночь, тем реже и реже.

— Конечно, — сказала Рози. — Доди могла, как это на нее похоже, просто забить на работу, а вместо этого завеяться в Оберн[71], прогуляться по тамошним магазинам.

— А мистер Сендерс знает, что в том самолете была Клодетт?

— Не могу сказать наверняка, но я бы очень удивилась, если бы он сейчас об этом еще не знал. — И она пропела тихим, но благозвучным голоском: «Это маленький город, сынок, ты должен понять».

Барби вяло улыбнулся и подхватил: «Мы одна команда, и нам в нем жить».

Это была старая песня Джеймса Макмертри, которая прошлым летом непостижимым образом вновь на два месяца стала модной на парочке радиостанций формата кантри & вестерн. Понятно, что ее не крутили на частоте РНГХ; Джеймс Макмертри не принадлежал к тому типу артистов, которых поддерживало «Радио Иисус».

Рози показала на тарелку.

— Ты еще будешь есть?

— Нет. Аппетит пропал.

Барби не испытывал большой любви ни к все время улыбающемуся Энди Сендерсу, ни к дурочке Доди, которая почти наверняка помогала своей подружке Энджи распространять те сплетни, которые и привели его к неприятностям возле «Диппера», но сама мысль о том, что те останки тела (ногу в зеленой брючине он увидел внутренним зрением) принадлежали ее матери… жене первого выборного…

— У меня тоже, — сказала Рози и утопила свою сигарету в кетчупе. Та погасла со звуком пфссс, и какое-то мгновение Барби был уверен, что он вот-вот вырыгает. Отвернув голову, он вперился в витрину, хотя отсюда нельзя было увидеть, что делается на Мэйн-стрит. Отсюда улица выглядела совсем темной.

— Президент выступит в полночь, — объявил со стойки Энсон. Позади его начал протяжно, с натугой стонать посудомойный аппарат. У Барби пронеслась в голове мысль, что старый трудяга «Хобарт»[72], наверное, дорабатывает свою последнюю смену, по крайней мере, на какой-то период времени. Он должен убедить в этом Рози. Она может упираться, но, в конце концов, поймет целесообразность этих шагов. Рози целеустремленная, практичная женщина.

«Мать Доди Сендерс. Господи. А были ли другие варианты?»

Он осознал, что варианты могли быть не намного лучшими. Вместо миссис Сендерс, в самолете почти наверно сидел бы кто-то другой из знакомых ему людей. Это маленький город, сынок, тебе нужно понимать.

— Сегодня я обойдусь без Президента, — сказала Рози. — Придется ему благословлять Америку без меня. Пять часов наступает рано.

По воскресным утрам «Роза-Шиповник» открывалась не раньше семи утра, однако надо же было все раньше времени приготовить. Всегда эта готовка. А в воскресенье к ней добавлялся и цинамоновый рулет.

— А вы, ребята, если есть желание, можете оставаться и смотреть. Только не забудьте крепко все здесь запереть, когда будете уходить. И впереди, и сзади, — она начала привставать.

— Рози, нам надо определиться по завтрашнему дню, — задержал ее Барби.

— Ерунда, завтра будет другой день. А сейчас попридержи коней, Барби. Всему свое время. — Однако она, наверняка, заметила что-то в его глазах, потому что вновь села. — Хорошо, почему это ты так мрачно смотришь?

— Когда ты в последний раз заправлялась пропаном?

— На прошлой неделе. У нас почти полный запас. Это все, что тебя беспокоит?

Это было не все, но с этого начались его вопросы. «Роза-Шиповник», подсчитывал Барби, имеет два соединенных между собой бака. Каждый бак вмещает то ли триста пятьдесят, то ли триста двадцать пять галлонов, точно он не помнил сколько. Завтра надо проверить, но если Рози права, она сейчас имеет свыше шестисот галлонов газа. Это хорошо. Хоть какая-то удача на фоне показательно несчастливого дня для всего города в целом. И нам не известно, какие еще несчастья могут ждать впереди. А шесть сотен галлонов пропана не вечные.

— Какая норма сгорания? — спросил он у нее. — Ты себе представляешь?

— А какое это имеет значение?

— Потому что сейчас твое заведение питается от генератора. Освещение, печи, холодильники, насосы. И обогреватель, если сегодня ночью похолодает, тоже включится. А генератор, чтобы все это поддерживать, не слабо жрет пропан.

Какую-то минутку они молчали, прислушиваясь к ровному гудению почти нового генератора «Хонда» позади ресторана.

Подошел и сел около них Энсон Вилер.

— На шестидесяти процентах мощности генератор высасывает два галлона пропана в час, — сказал он.

— Откуда ты знаешь? — спросил Барби.

— Прочитал на табличке. А когда тянет все на себе, как вот сегодня с полудня, когда выключилось электричество, он, наверное, сжирает и все три галлона. А может, и немного больше.

Реакция Рози была мгновенной.

— Энси, выключи весь свет, только в кухне оставь. Сейчас же. И термостат обогревателя переключи на пятьдесят. — Она подумала. — Нет, выключи его совсем.

Барби улыбнулся, показав ей большой палец. Она поняла. Не каждый в Милле способен был на это. Не каждому в Милле хватило бы ума.

— Хорошо. — Однако Энсон выглядел взволнованным. — Так ты думаешь, что к завтрашнему утру… или, по крайней мере, к полудню?…

— По телевизору собирается выступить лично Президент Соединенных Штатов, — напомнил Барби. — В полночь. На какие мысли тебя это наталкивает, Энси?

— Я думаю, необходимо выключить свет, — ответил он.

— И термостат, не забудь, — напомнила ему Рози. Мальчик ушел, и она обратилась к Барби: — То же самое я сделаю и у себя, после того, как поднимусь наверх. — Вдова уже больше десяти лет, она жила над своим рестораном.

Барби кивнул. Перевернув одну из бумажных салфеток-скатерок («посещали ли вы 20 выдающихся природных мест штата Мэн?»), он что-то высчитывал на ее обратной стороне. С того момента, как появился барьер, сгорело от двадцати семи до тридцати галлонов пропана. Итак, в остатке имеем пятьсот семьдесят. Если Рози сможет уменьшить его потребление до двадцати пяты галлонов на день, теоретически она способна продержаться три недели. Если уменьшить до двадцати галлонов на день — чего она, несомненно, сможет достичь, если будет закрывать заведение между завтраком и ланчем, а потом еще будет делать перерывы между ланчем и ужином — продержаться можно почти месяц.

«И этого достаточно, — подумал он. — Потому что если через месяц этот город все еще будет закрытым, в нем все равно уже не будет из чего готовить».

— О чем ты думаешь? — спросила Рози. — И что это за цифры? Я не понимаю, что они означают.

— Потому что ты смотришь на них кверху ногами, — объяснил Барби, поняв, что большинство людей в Милле склонны именно к такому видению. Это были те цифры, на которые никому не захотелось бы смотреть прямо.

Рози перевернула салфетку с подсчетами Барби к себе. Сама пересчитала цифры. И тогда подняла голову и посмотрела на него, пораженная. Как раз в это мгновение Энсон выключил почти все освещение, и они впялились один в другого в мраке, который — по крайней мере для Барби — выглядел ужасно убедительным. Неприятности моли быть очень серьезными.

— Двадцать восемь дней? — переспросила она. — Ты думаешь, мы должны рассчитывать на четыре недели?

— Я не знаю, случайно или нет, но, когда я был в Ираке, кто-то подарил мне «Маленький красный цитатник» товарища Мао. И я носил его всегда в кармане и прочитал от корки до корки. Во многих его выражениях больше смысла, чем у наших политиков в их звездные моменты. Среди тех его фраз, которые застряли у меня в голове, есть и такая: «Надейся на погожие дни, но строй дамбы». Вот я и думаю, что именно это мы, то есть ты…

— Нет, мы, — возразила она, дотрагиваясь до его запястья. Перевернув руку, он прихлопнул своей ладонью по ее ладони.

— Хорошо, мы. Думаю, именно таким образом нам и надо все распланировать. То есть закрываться на промежуточные часы, экономно использовать печи — никаких цинамоновых рулетов, хотя я, как никто, люблю их — и никакой посудомоечной машины. Она старая и жрет много энергии. Знаю, Доди с Энсоном не понравится идея мыть посуду вручную…

— Не думаю, что нам следует рассчитывать на то, что Доди скоро вернется, да и вообще хоть когда-то. Теперь, когда ее мать мертва, — вздохнула Рози. — Хочется верить, что она действительно поехала в Оберн пошляться по магазинам. Хотя, думаю, об этом будет напечатано в завтрашних газетах.

— Возможно.

Барби не представлял себе, как много информации попадет в Честер Милл или выйдет отсюда, если эта ситуация не решится быстро, и желательно, чтобы еще и с каким-то рациональным объяснением. Наверняка, немного. Он подумал, что их скоро накроют легендарным Конусом Тишины Максвелла Смарта[73], если этого уже не произошло.

К столу Барби и Рози вернулся Энсон. Он уже был в куртке.

— Так я уже пойду, Рози?

— Конечно, — ответила она. — Завтра в шесть?

— Не слишком ли поздно будет? — улыбнулся он и добавил: — Да нет, я не жалуюсь.

— Мы будем открываться позже, — она поколебалась. — И будем делать перерывы между кормлениями.

— Правда? Классно, — он перевел взгляд на Барби. — У тебя есть, где переночевать сегодня? А то пойдем ко мне. Сейда поехала в Дэрри[74] навестить родителей.

Сейдой звали жену Энсона.

Барби было, где приземлиться, это место находилось прямо напротив, только через улицу перейти.

— Благодарю, но я вернусь в свое помещение. У меня уже заплачено за него до конца месяца, так почему бы и нет? Утром, перед тем как уйти из города, я оставил ключ Петре Ширлз в аптеке, но у меня на связке остался дубликат.

— О'кей. Тогда до завтра, Рози. А ты здесь будешь, Барби?

— И не надейся.

— Чудесно! — Энсон улыбался во весь рот.

Когда он ушел, Рози потерла себе глаза, потом мрачно посмотрела на Барби.

— Как долго это будет продолжаться? Твой собственный прогноз.

— Я не могу прогнозировать, потому что не знаю, что именно происходит. И когда оно перестанет происходить.

Рози, очень тихо, произнесла:

— Барби, ты меня пугаешь.

— Я сам себя пугаю. Нам обоим надо уже идти спать. Утром все будет выглядеть лучше.

— После нашей беседы мне, наверняка, только амбьен[75] поможет заснуть, — пожаловалась она. — Несмотря на усталость. Однако я благодарна Богу за то, что ты вернулся.

Барби вспомнил о своих соображениях относительно запасов.

— Вот еще что. Если завтра откроется «Фуд-Сити»…

— Они всегда работают в воскресенье. С десяти до шести.

— Если они будут работать завтра, тебе нужно кое-что купить.

— Та же «Сиско»[76] поставляет… — она заткнулась, хмуро вперившись в него глазами. — Каждый четверг, но мы не можем на это рассчитывать, да? Конечно, нет.

— Нет, — подтвердил он. — Если даже то, что здесь сейчас нас заперло, вдруг исчезнет, военные все равно будут держать этот городок в состоянии карантина какое-то продолжительное время.

— Что мне нужно купить?

— Все, но самое главное — мясо. Мясо, мясо, мясо. Если магазин откроется. А я не уверен в этом. Джим Ренни может убедить того, кто там сейчас руководит…

— Джек Кэйл. Он стал директором, когда Эрни Келверт ушел на пенсию в прошлом году.

— Так вот, Ренни может убедить его не открываться, пока он лично этого не разрешит. Или попросит шефа Перкинса издать такой приказ.

— Так ты не знаешь? — спросила Рози и, увидев его непонимающий взгляд, продолжила: — Конечно. Дюк Перкинс умер, Барби. Он умер прямо там, — махнула она рукой куда-то в южном направлении.

Барби ошеломленно посмотрел на нее. Энсон забыл выключить телевизор, и позади них Розин любимец Вульфи вновь рассказывал миру, что какая-то невыясненная сила огородила маленький городок в Западном Мэне, что этот район изолирован армейскими подразделениями, что Объединенный комитет начальников штабов заседает в Вашингтоне, что Президент обратится к нации в полночь, а сейчас он просит народ Америки присоединить свои молитвы за людей в Честер Милле к его собственной.
3

— Папа? Отец?

Джуниор Ренни стоял на верхней ступеньке, наклонив голову, прислушивался.

Ответа не было, и телевизор молчал. А в такое время его отец всегда уже находился дома после работы, сидел перед телевизором. Вечером в субботу он воздерживался от Си-Эн-Эн и «Фокс-Ньюс», вместо этого позволяя себе «Планету животных» или «Исторический канал». А сегодня почему-то нет. Джуниор приложил запястье к уху, чтобы проверить, тикают ли его часы. Те шли, да и время, очевидно, они показывали правильное, потому что на дворе уже было темно.

Ужасная мысль прострелила ему в голову. Большой Джим может быть сейчас вместе с шефом Перкинсом. В это мгновенье они могут вдвоем обсуждать, как арестовать Джуниора с наименьшей оглаской. Но почему они ждали так долго? Потому что так смогут вывезти его из города под покровом темноты. Направить его в окружную тюрьму в Касл Роке. Потом суд. А дальше?

Дальше Шоушенк[77]. Просидев там несколько лет, он, несомненно, начнет называть тюрьму просто Шенк, как и большинство тамошних убийц, грабителей и содомитов.

— Дурость, — пробормотал он. Или нет? Он проснулся с мыслью, что убийство Энджи ему просто приснилось, это должен был быть сон, потому что он никогда никого не смог бы убить. Хорошенько отлупить — запросто, но убить? Это просто смешно. Он же такой, такой… ну… он такой нормальный чувак!

Потом он заглянул под кровать, увидел на одежде кровь, и все возвратилось вновь.

Полотенце падает у нее с головы. Пучок волос на ее лобке почему-то бесит его. Фантастично хрустящий звук, которым на удар его колена отвечает что-то внутри ее лица. Ливень магнитиков с холодильника и то, как она дергалась.

«Однако это же сделал не я. Это…»

Это головная боль. Да. Правда. Но кто в такое поверит? Ему проще поверили бы, даже если бы он сказал, что это сделал буфетчик[78].

— Папа?

Молчание. Нет его дома. И в полицейском участке его тоже нет, не плетет ли он там заговор против него. Только не его отец. Он этого не будет делать. Его отец всегда говорил, что семья превыше всего.

А действительно ли семья для него превыше всего? Конечно, он так говорит — он же христианин, наконец, и совладелец РНГХ, — однако Джуниор имел подозрение, что для его папы «Подержанные автомобили Джима Ренни» могут ехать впереди семьи, а должность первого выборного города опережать Святой Алтарь Не Надо Наличности.

Ну, а Джуниор, что вполне вероятно, идет лишь третьим в этом списке.

Он осознал (впервые в жизни; это была истинная вспышка прозрения), что все это только его собственные предположения. Что он на самом деле почти совсем не знает своего отца.

Он вернулся в свою комнату и включил верхний свет. Сначала вверху ярко вспыхнуло, после чего немного померкло, и свет стал приглушенным. В какой-то миг Джуниору показалось, что у него что-то с глазами. Потом он осознал, что слышит гудение их генератора. И не только их. Нет тока в городской электросети. Волна облегчения затопила его. Прекращение подачи электричества все объясняло. Это означало, что его отец, скорее всего, находится сейчас в горсовете, обсуждает эту проблему с другими двумя идиотами — Сендерсом и Гриннел. Наверняка, втыкает булавки в большую карту города, корча из себя Джорджа Паттона[79]. Кричит в телефон на кого-то из Энергокомпании Западного Мэна, обзывая их бандой ленивых никчем.

Джуниор извлек из-под кровати свою одежду, вытряс из джинсов всякое дерьмо — кошелек, мелкие монеты, ключи, расческу, остатки таблеток от головной боли — и распихал все это по карманам чистых джинсов. Потом он быстро спустился вниз, засунул опасную одежду в стиральную машину, выставил на ней «горячий» режим, но тут вспомнил, что когда-то мать говорила ему, тогда не более чем десятилетнему: для кровавых пятен нужна холодная вода. Переключая машину на ХОЛОДНУЮ СТИРКУ/ХОЛОДНОЕ ПОЛОСКАНИЕ, Джуниор безразлично подумал, имел ли его папик уже тогда привычку трахать секретарш, или еще держал свой никчемный пенис в узде.

Он включил машину и задумался, что же ему делать дальше. Как только головная боль прошла, он осознал, что может думать.

В конце концов, решил вернуться в дом Энджи. Не хотелось — Боже Всемогущий, это было последнее, что бы ему хотелось сделать, — но там он, возможно, сумеет оценить ситуацию на месте. Пройтись мимо усадьбы, посмотреть, сколько там полицейских машин. И нет ли среди них фургона криминалистической службы округа Касл. Криминалисты — ключ ко всему. Это он знал из просмотра «Места преступления»[80]. И сам большой сине-белый фургон он тоже видел, когда посещал как-то с отцом окружной суд. Итак, если он стоит возле дома Маккейнов…

«Я убегу».

Да. Как можно быстрее и по возможности дальше. Но сначала надо будет вернуться сюда, заглянуть в сейф в отцовском кабинете. Отец не подозревал, что Джуниор знает контрольную комбинацию цифр, но Джуниор ее знал. Как знал и пароль к отцовскому компьютеру, а таким образом и о его склонности к просмотру того, что Джуниор с Фрэнком Делессепсом называли редис-сексом: две черных лярвы и белый парень. Там было полно денег, в том сейфе. Тысячи долларов.

«А если ты увидишь тот фургон, вернешься сюда, а здесь отец?»

Итак, прежде всего деньги. Деньги сейчас же.

Он вошел в кабинет, и на мгновенье ему показалось, что отец сидит в кресле с высокой спинкой, где он как обычно и смотрел те свои новости и передачи о природе. Заснул… а если у него инфаркт? В последние три года у Большого Джима случались проблемы с сердцем, в основном аритмия. По обыкновению он обращался в госпиталь «Кэти Рассел» и там док Гаскелл или док Рейберн кололи его чем-то, возвращая в нормальное состояние. Гаскелл с удовольствием делал бы это вечно, но Рейберн (которого отец называл переученным недотепой) в последний раз настоял, чтобы Большой Джим обратился к кардиологу в диагностическом центре в Льюистоне. Тот кардиолог сказал, что нужно пройти какую-то процедуру, которая раз и навсегда ликвидирует перебои в сердце. Большой Джим (который страх как боялся больниц) ответил: ему, дескать, надо чаще советоваться с Богом, можете называть это молитвенными процедурами. Тем временем он продолжал принимать свои пилюли и в последние несколько месяцев чувствовал себя хорошо, но сейчас… возможно…

— Папа?

Молчание. Джуниор щелкнул выключателем. Люстра зажглась тем самым приглушенным светом, однако развеяла тень, которую Джуниор сначала принял за отцовский затылок. Он бы не очень огорчился, если бы его отец действительно врезал дуба, но сейчас обрадовался, что этого не случилось именно теперь. Существовала еще такая вещь, как лишние осложнения.

Успокоившись, он широкими, карикатурно осторожными шагами тронулся к стене, в которой был вмонтирован сейф, все время ожидая вспышки фар в окне, которые предвестят отцовское возвращение. Снял и отставил в сторону картину, которая прикрывала сейф (Иисус проповедует на горе), и набрал комбинацию. Прежде чем рычаг поддался, ему пришлось это сделать дважды, потому что руки у него дрожали.

Сейф был забит денежной наличностью и пачками похожих на пергаменты листов с проштампованными надписями ОБЛИГАЦИИ НА ПРЕДЪЯВИТЕЛЯ. Джуниор тихонько присвистнул. В последний раз, когда он открывал сейф — стащить полтинник на прошлогоднюю Фрайбургскую ярмарку[81], - тут тоже лежало много денег, но и близко не столько. И никаких ОБЛИГАЦИЙ не было. Он вспомнил табличку на отцовском столе в его автосалоне: ОДОБРИЛ ЛИ БЫ ЭТУ АФЕРУ ИИСУС? Даже в своем настоящем состоянии испуга и замешательства Джуниор не мог не удивиться, одобрил ли бы Иисус все те аферы, которые его отец последними временами прокручивал где-то на стороне.

— Нет мне дела до его бизнеса, надо свои дела уладить, — произнес он тихим голосом. Взял пятьсот баксов полтинниками и двадцатками, и уже едва не закрыл сейф, поколебался и вытянул еще несколько соток. Принимая во внимание непристойно большое количество денег в сейфе, его отец может даже не заметить пропажи. А если и заметит, возможно, поймет, почему Джуниор их взял. И, наверняка, одобрит. Как любил повторять Большой Джим: «Господь помогает тем, кто сам себе помогает».

В таком приподнятом настроении Джуниор легко потянул еще четыре сотни. И только тогда закрыл сейф, смешал комбинацию цифр и повесил Иисуса назад на стену. Взяв из шкафа в приемной куртку, он вышел во двор, оставив генератор реветь, а машину стирать его забрызганную кровью Энджи одежду.
4

Возле дома Маккейнов не было никого. Никогошечки, бля!

Притаившись на противоположной стороне улицы, Джуниор стоял под легеньким дождиком из падающего листвы и удивлялся, действительно ли он видит то, что видит: темный дом и, как и в первый раз, ни следа ни «Тойоты» Генри Маккейна, ни «Приуса» Ладонны. Все это выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой, даже слишком.

Возможно, они на городской площади. Там много народа этим вечером. Наверняка, обсуждают прекращение снабжения электричеством, хотя Джуниор не припоминал, чтобы когда-либо прежде отключения света служило причиной такого собрания; люди преимущественно шли к себе домой и ложились спать, именно так; и, если не случалось действительно страшной бури, еще до того, как они начинали готовить себе завтраки, электричество появлялось вновь.

Может, теперешний перебой с электричеством — результат какого-то зрелищного происшествия того типа, которые регулярно показывают в новостях по телевизору. Джуниор не четко припомнил какого-то старика, который спрашивал у него, что происходит, вскоре после того, как кое-что произошло с Энджи. В любом случае Джуниор, идя сюда, позаботился о том, чтобы с ним никто не заговорил. Мэйн-стрит он преодолел с опущенной головой и поднятым воротом (он едва не столкнулся с Энсоном Вилером, когда тот вышел из «Розы- Шиповника»). Уличные фонари не горели, и это помогло ему сохранить анонимность. Очередной подарок богов.

А теперь это. Третий дар. Огромный! Возможно ли такое, чтобы тело Энджи до сих пор не обнаружили? Не ждет ли его здесь ловушка?

Джуниор представил себе, как шериф округа Касл или детектив из полиции штата говорят: «Ребята, нам лишь надо не лезть на глаза и подождать; убийца всегда возвращается на место своего преступления, это давно известный факт».

Телевизионное дерьмо. И все же, пересекая улицу (словно подталкиваемый какой-то потусторонней силой), Джуниор ожидал, что вот сейчас вспыхнут мощные ручные фонари, приколют его своими лучами, словно мотылька к куску картона; ждал, что кто-то позовет — естественно, в мегафон: «Стой, ни с места, руки вверх!»

Ничего этого не случилось.

Сердце колотилось в его груди, и кровь стучала в висках (но в голове никакой боли, и это очень хороший знак), он вступил на подъездную аллею Маккейнов, и даже тогда дом остался темным и молчаливым. Даже генератора слышно не было, хотя соседский, у госпожи Гриннел, громыхал.

Джуниор осмотрелся через плечо и увидел, что над деревьями восходит огромный шар белого света. Что-то на южной окраине города или, может, дальше, в Моттоне. Не там ли произошло то, что стало причиной перебоя в снабжении электричеством? Возможно.

Он подошел к задним дверям. Передние должны были бы оставаться незапертыми, если никто не возвращался домой после инцидента с Энджи, но ему не хотелось заходить в дом через переднее крыльцо. Зашел бы, конечно, если бы надо было, хотя, возможно, такой потребности не возникнет. Наконец, удача была на его стороне.

Щеколда звякнула.

Джуниор заглянул в кухню и моментально почувствовал запах крови — немного похоже на запах крахмальной присыпки, только несвежей. Произнес: «Эй? Привет? Есть кто дома?» Почти наверняка, никого нет, однако, если кто-то и есть, если по какому-то чуду Генри или Ладонна поставили свои машины около городской площади и пришли домой пешком (почему-то не заметив на кухонном полу собственной мертвой дочери), он закричит. Да! Закричит и «обнаружит тело». Это не обманет команду криминалистического фургона, но немного времени он выигрывает.

— Хеллоу, мистер Маккейн! Миссис Маккейн! — И тогда, вслед за вспышкой вдохновения: — Энджи, ты дома?

Разве он спрашивал бы такое, если бы сам ее убил? Конечно же, нет! И вдруг ужасная мысль пронзила его: а что, если она ответит? Оттуда, с пола, где она лежит, сейчас ему ответит? Ответит с булькотением крови в горле.

— Возьми себя в руки, — произнес он. Конечно надо, хотя как же это тяжело. Особенно во тьме. А впрочем, в Библии такие вещи то и дело происходят. В Библии люди иногда возвращаются к жизни, как зомби в «Ночи живых мертвецов»[82].

— Есть кто дома?

А черт. Пусто.

Его глаза привыкли к тьме, хотя и не совсем. Нужен свет. Следовало бы прихватить фонарь из дома, но, когда ты привык к тому, что достаточно просто щелкнуть выключателем, о таких вещах легко забыть. Джуниор пересек кухню, переступив через тело Энджи, и приоткрыл первые из двух дверей в дальней стене. Там оказалась кладовка. Он смог рассмотреть только полки, заставленные консервами и бутылками. За другими дверями ему повезло больше. Там была прачечная. И если он не ошибся в отношении той вещи, которая находилась на полке справа от него, значит, удача его еще не покинула.

Он не ошибся. Это был фонарь, замечательный, мощный. Надо осторожней подсвечивать себе на кухне — обязательно не забыть задвинуть шторы, — но в прачечной он мог светить себе вволю. Тут ему было удобно.

Стиральный порошок. Отбеливатель. Освежитель. Ведро и «Свиффер»[83]. Хорошо. Генератор не работает, итак, здесь есть только холодная вода, но ее хватит в кране, чтобы наполнить одно ведро, а там еще есть и всякие туалетные бачки. А холодная — именно то, что ему нужно. Для крови — холодная.

Он будет мыть, как ярая домохозяйка, которой когда-то была его мать, всегда помнящая поучения своего мужа: «Держи чистыми дом, руки и душу». Он смоет кровь. Потом вытрет все, что вспомнит, к чему касался, и все, о чем не помнит, но до чего мог дотронуться. Но сначала…

Тело. Надо что-то сделать с телом.

Джуниор решил, что пока что подойдет и кладовка. Он схватил ее под подмышки, перетянул туда, отпустил — чмяк. И уже тогда принялся за работу. Напевая себе под нос, он сначала прицепил к холодильнику все магниты, потом закрыл шторы. Успел наполнить ведро едва ли не по края, и только тогда кран начал сипеть. Очередной бонус.

Он еще тер, работа шла хорошо, хотя до конца было еще далеко, когда прозвучал стук в передние двери.

Джуниор поднял голову, глаза широко раскрыты, губы вывернуты в далекой от веселья гримасе испуга.

— Энджи? — прозвучал девичий голос сквозь всхлипы. — Энджи, ты дома? — Снова стук, и тогда двери приоткрылись. Удача, похоже, его покинула. — Энджи, прошу, хотя бы ты была здесь. Я видела, твоя машина стоит в гараже…

Сука! Гараж! Он не проверил их блядский гараж!

— Энджи? — вновь хныканье. Знакомый голос. О, Боже, не та ли это идиотка Доди Сендерс? Да она. — Энджи, она мне сказала, что моя мама мертва! Миссис Шамвей сказала, что она погибла!

Джуниор надеялся, что она сначала поднимется на второй этаж, в комнату Энджи. Но вместо этого Доди направилась через холл в кухню, передвигаясь в темноте медленно, неуверенно.

— Энджи? Ты в кухне? Я вроде бы видела свет.

У Джуниора вновь заболела голова, и виновата в этом была эта назойливая, постоянно обкуренная сучка. Что бы не случилось сейчас… это будет только ее вина.
5

Доди Сендерс была все еще немного обкуренная и пьяненькая, ее кумарило; мать ее погибла, а сама она в темноте на ощупь продвигалась по коридору в доме своей наилучшей подруги; и тут наступила на что-то, что скользнуло под ее ступней так, что она едва не бухнулась на сраку, задрав ноги. Доди ухватилась за перила ступенек, вывернула себе пару пальцев, и вскрикнула. Она вроде бы и осознавала, что все это с ней действительно происходит, и в то же время в это невозможно было поверить. Чувствовала себя так, словно заблудилась в каком-то параллельном измерении, как это бывает в фантастическом кино.

Она наклонилась посмотреть, что там попало ей под ноги. Похоже было на полотенце. Какой-то дурак бросил полотенце на полу в коридоре. Тогда она услышала, как что-то шевельнулось в темноте впереди. В кухне.

— Энджи, это ты?

Нет ответа. Однако ей послышалось, что там кто-то есть, хотя, может, только показалось.

— Энджи? — она вновь двинулась вперед, держа вывернутую правую руку (пальцы распухнут, подумала она, да и уже опухают) прижатой к телу. Левую протянула перед собой, нащупывая в темноте. — Энджи, пожалуйста, будь там! Моя мать умерла, я не шучу. Миссис Шамвей мне сказала, а она не шутит, ты мне так нужна!

А день так удачно начался. Она встала рано (ну… в десять часов, это для нее рано) и совсем не собиралась прогуливать работу. И тогда ей позвонила по телефону Саманта Буши, сказала, что прикупила на е-Bay[84] несколько новых куколок «Братц»[85] и спрашивала, не хочет ли Доди прийти, помочь ей их помучить. Подвергать пытке кукол «Братц» они завели себе моду еще в старших классах — покупали их на домашних распродажах, а потом вешали, втыкали булавки им в глуповатые головки, обливали их бензином для зажигалок, и поджигали. Доди понимала, что они уже должны были бы вырасти из этой игры, они уже были взрослыми или почти взрослыми. Это же детские шалости. К тому же какие-то жуткие, если серьезно подумать. Но дело в том, что Сэмми имела собственное жилье на Моттонской дороге — просто трейлер, но он принадлежал только ей, после того как весной куда-то завеялся ее муж, — а ее Малыш Уолтер спал практически целыми днями. Плюс, у Сэмми всегда была бешеная трава. Доди догадывалась, что берет ее она у тех самых ребят, с которыми гуляет. По уик-эндам ее трейлер был популярным местом. Но дело в том, что Доди зареклась курить траву. Больше никогда никакой травы после тех неприятностей с поваром. Больше никогда у нее продлилось чуть более недели, до этого дня, до звонка Саманты.

— Тебе достанутся Джейд и Ясмин, — заманивала Сэмми. — А еще у меня есть такая крутая, ну, ты сама знаешь что. — Она всегда так говорила, словно тот, кто мог ее подслушивать, не понял бы, о чем речь идет. — А еще мы сможем, сама знаешь что.

Доди и это хорошо знала, о чем именно идет речь, и у нее немного встрепенулось Вот Там, Внизу (сами знаете где), хотя это занятие тоже было детской забавой, которую им следовало бы давно прекратить.

— Да, наверное, нет, Сэмми. Мне на работу в два часа, и…

— Ясмин ждет, — перебила Сэмми. — А ты же так ненавидишь эту сучку.

Да, это было правдой. Ясмин была сукой из сук изо всех «Братцев», по мнению Доди. А до двух еще почти четыре часа. Кроме того, ничего страшного, если она немного и опоздает. Разве Рози ее выгонит? А кто другой станет делать для нее эту сраную работу?

— О'кей. Только ненадолго. И только потому, что я ненавижу эту Ясмин.

Сэмми захохотала.

— И я не буду больше того, ну, сама знаешь чего. Ни того, ни другого.

— Без проблем, — согласилась Сэмми. — Давай быстрее.

И Доди села в машину и поехала и, конечно, поняла, что глумление над «Братцами» не дарит никакого удовольствия, если не зарядиться немного кайфом, и она зарядилась вместе с Сэмми. Вместе же они и организовали Ясмин сеанс пластической хирургии с помощью жидкости для прочищения канализационных стоков, и им было очень весело. Потом Сэмми захотела продемонстрировать ей классную новенькую кофточку, приобретенную ей в «Дэби»[86], и хотя она уже немного потолстела в животике, но на вкус Доди, она все еще выглядела хорошенькой, наверняка, потому, что они обе были немного нетрезвые — по правде говоря, в хлам обдолбанные — и поскольку Малыш Уолтер все еще спал (его отец настоял на этом имени для мальчика в честь какого-то старого блюзмена, и этот его постоянный сон, да-да, у Доди было подозрение, что у Малыша Уолтера задержка в развитии, что и не удивительно, принимая во внимание то количество дури, которую высмолила Сэмми, пока его вынашивала), они с Сэмми оказались в кровати и занялись тем самым, сами знаете чем. После чего заснули, а когда Доди проснулась, потому что Малыш Уолтер вопил — усраться-не-поддаться, быстрей звоним по телефону на Шестой канал[87], - то на часах было уже около пяти. Совсем поздно идти на работу, а тут еще Сэмми достала бутылку черного Джонни Уокера, и они бахнули разок, другой, третий, и Сэмми решила посмотреть, как там идут дела у бэби «Братц» в микроволновке, вот только электричества почему-то не было.

Доди доползла до города со скоростью меньшей шестнадцати миль в час, все еще пьяная и в параноидальном до чертиков состоянии, постоянно кося глазом в зеркало заднего вида, нет ли у нее копов на хвосте, почему-то уверенная, что, если ее остановят, то обязательно это будет эта рыжеволосая сучка Джеки Веттингтон. Или отец появится на перерыв домой и почувствует алкоголь в ее дыхании. Или мать окажется дома, обессиленная после этого идиотского тренировочного полета настолько, что решит остаться дома, вместо игры в бинго со своими в Восточной Звезде[88].

— Пожалуйста, Господи, — молилась она. — Прошу, проведи меня через это, и я никогда больше не буду этого самого. И того тоже, сам знаешь чего. Никогда в жизни.

Бог услышал ее молитвы. Дома никого не было. Электричества не было и здесь тоже, но в своем неуверенном состоянии Доди едва это заметила. Она заползла наверх по ступенькам в свою комнату, сняла с себя джинсы и рубашку и упала на кровать. Только на несколько минут, заверила себя. И тогда она закинет пропахшую драпом одежду в машинку, а сама станет под душ. Она дышала духами Сэмми, которые та, вероятно, покупает галлонами у Бэрпи.

Вот только из-за отсутствия электричества будильник себе выставить она тоже не могла, и когда ее разбудил стук в двери, было уже темно. Она набросила халат и спустилась на первый этаж почему-то уверенная, что появилась та рыжеволосая полицейская с большими сиськами, чтобы сейчас же ее арестовать за езду в нетрезвом состоянии. А может, еще и за употребление дури. Доди подумала, что и за то другое, сами знаете что, хотя это не является противозаконным, хотя и не была в этом полностью уверена.

Там оказалась не Джеки Веттингтон. Там оказалась Джулия Шамвей, редактор-издатель «Демократа». В руке она держала фонарик. Посветила прямо в лицо Доди, которое, наверное, опухло ото сна, глаза, безусловно, все еще красные, и на голове невесть что, — и тогда опустила фонарь. Свет прошелся по лицу самой Джулии, и Доди заметила на нем выражение сожаления, от чего девушка ощутила неуверенность и страх.

— Бедный ты ребенок, — произнесла Джулия. — Ты же еще не знаешь, да?

— Не знаю что? — спросила Доди. Именно тогда у нее появилось ощущение параллельной реальности. — Что я не знаю?

И Джулия Шамвей ей рассказала.
6

— Энджи? Энджи, прошу тебя!

Нащупывает путь сквозь коридор. Рука болит. В голове гудит. Она могла бы поискать отца — миссис Шамвей предложила ей помощь, начать с похоронного салона Бови, — но у нее кровь застыла от самого только упоминания об этом месте. Кроме того, ей больше всего сейчас нужна была Энджи. Энджи, которая обнимет ее крепко, без всякого намека на то, сами знаете что. Энджи, которая была ее лучшей подругой.

Какая-то тень выскользнула из кухни и быстро двинулась к ней.

— Ты здесь, слава тебе, Господи! — всхлипнула она еще громче и бросилась к той фигуре с растопыренными руками. — Ой, как это ужасно! Это мне наказание за то, что я была такой отвратительной, я знаю, знаю!

Темная фигура и сама расставила руки, однако, не для утешительных объятий. Вместо этого пальцы на концах тех рук сомкнулись у Доди на горле.

0

10

На благо города — на благо людям
1

Энди Сендерс действительно находился в похоронном салоне Бови. Он пришел туда с тяжелым грузом: волнение, тоска, разбитое сердце.

Сейчас он сидел в Поминальном зале № 1 в компании с телом в гробу, который стоял посреди помещения. Гертруда Эванс, восьмидесятисеми… (или, может, восьмидесятивосьмилетняя) умершая от острой сердечной недостаточности два дня тому назад. Энди еще присылал письмо-соболезнование, хотя неизвестно, кто мог бы его получить; Гертин муж уже лет десять, как умер. Но это не имело значения. Он всегда посылал соболезнование, написанное ручкой на официальном кремовом бланке с заголовком ОФИС ПЕРВОГО ВЫБОРНОГО. Он считал, что это входит в его обязанности.

Большой Джим не мог отвлекаться на такие дела. Большой Джим был весьма занят руководством тем, что он называл «нашим бизнесом», имея в виду Честер Милл. Сказать честно, руководил он им, будто своей частной железной дорогой, но Энди никогда на это не жаловался; он понимал, что Большой Джим прыткий. Энди понимал также и еще кое-что другое: без Эндрю Делоиса Сендерса самого Большого Джима, наверняка, не выбрали бы даже в секретари. Большой Джим умел продавать подержанные машины, обещая колоссальные выгоды, небольшой первый взнос и бонусы типа дешевых корейских пылесосов, но когда он попытался в тот раз стать дилером «Тойоты», компания вместо него выбрала Вилла Фримэна. Принимая во внимание его уровень продаж и расположение бизнеса возле шоссе 119, Большой Джим никак не мог понять, почему «Тойота» сделала такой тупой выбор.

А Энди мог. Пусть он и не принадлежал к самым хитрым медведям в их лесу, но вполне понимал, что Большой Джим не имеет душевного тепла. Он был жестким человеком (кое-кто из тех, кто купились на его крохотный первый взнос, говорили даже: жесткосердечный), он был убедительным, однако также и холодным. А Энди напротив, всегда делился своим душевным теплом. Прохаживаясь по городу перед выборами, Энди рассказывал людям, что они с Большим Джимом словно близнецы Даблминт[89], или Клик и Клак[90], или сэндвич с джемом и арахисовым маслом, и Честер Миллу нужны они оба в одной упряжке (конечно, с кем-то третьим, кто будет готов запрячься — сейчас это была Эндрия Гриннел, сестра Рози Твичел). Энди всегда нравилось его партнерство с Большим Джимом. Особенно финансовые результаты за последние пару-тройку лет, но и еще и в духовном смысле. Большой Джим знал, каким образом что делается и почему оно должен именно так делаться. «Мы впряглись надолго, — любил он говорить. — Мы все делаем для города. Для людей. Для их блага». И это было хорошо. Хорошо делать добро. Однако сегодня… в этот вечер…

— Я с самого начала был против тех уроков пилотирования, — произнес он и вновь начал рыдать. В скором времени он уже рыдал в полный голос, но в этом не было ничего страшного, потому что Бренда Перкинс уже постояла возле тела своего мужа и ушла, беззвучно глотая слезы, а брат Бови находились внизу. Работы на них навалилось много (Энди понимал, хотя только краем сознания, что происходит что-то очень-очень плохое). Ферн Бови сходил перекусить в «Розу-Шиповник», а когда вернулся, Энди подумал, что он прогонит его прочь, но Ферн прошел мимо него по холлу, даже не взглянув на Энди, который сидел здесь, свесив руки между колен, с распущенным галстуком и растрепанным волосами.

Ферн исчез за дверьми того помещения, которое они с братом называли «мастерской». (Ужас! Ужас!) Там лежал Дюк Перкинс. А также этот проклятый летун Чак Томпсон, который, возможно, и не сам подбил его жену к тем урокам, однако же, и не отговорил ее от них. А может, и еще какие-то другие трупы также лежали там, внизу.

Клодетт лежала точно.

Энди выдал похожий на булькотение стон и еще плотнее сцепил руки. Как ему жить без нее? Он же не сможет без нее жить. И не только потому, что он любил ее больше собственной жизни. Это Клодетт (вместе с регулярными, необлагаемыми и все постоянно увеличиваемыми инъекциями денежной наличности со стороны Джима Ренни) поддерживала на плаву их аптеку; сам Энди довел бы ее до банкротства еще на границе столетий. Его специальность — общение с людьми, а не со счетами или бухгалтерскими книгами. Вот его жена — она специалистка по цифрам. То есть была специалисткой.

Эта фраза в прошлом времени прозвучала в его мозге, и он вновь застонал.

Клодетт с Большим Джимом даже как-то вместе исправляли что-то в городских книгах, когда их проверяла аудиторская служба штата. Та проверка не застала их неожиданно, потому что Большого Джима предупредили о ней заранее. Деталей не сообщили, однако сказали достаточно, чтобы они поработали с компьютерной программой, которую Клодетт называла «миссис ЧИСТКА». Так они ее называли, потому что она выдавала чистые цифры. Они из этого аудита вышли кристально чистыми, вместо того, чтобы сесть в тюрьму (что было бы несправедливо, учитывая то, что большинство того, чем они занимались — фактически, едва ли не все — делалось на благо города).

Если сказать правду, вот кем была Клодетт Сендерс: миловидной версией Джима Ренни, добрейшим Джимом Ренни она была, то есть человеком, с которым Энди мог спать и рассказывать ей свои секреты, и жизнь без нее казалась ему немыслимой.

Энди вновь начал рыдать, и тут уже сам Джим Ренни положил ему руку на плечо и сжал. Энди не слышал, как тот зашел, но не подскочил. Он просто ожидал эту руку, потому что ее хозяин всегда появлялся тогда, когда Энди нуждался в нем больше всего.

— Я знал, что найду тебя здесь, — произнес Большой Джим. — Энди, друг, мне очень, очень жаль.

Энди подскочил с места, нащупал руками туловище Джима и продолжил рыдание уже Большому Джиму в пиджак.

— Говорил же я ей, что эти ее летные уроки опасные! Я ей говорил, что этот Чак Томпсон точь-в-точь такой же осел, как и его отец.

Большой Джим успокаивающе гладил его по спине.

— Понимаю, но она сейчас в лучшем месте, Энди: сегодня она ужинает с Иисусом Христом — ростбиф, зеленый горошек, картофельное пюре с подливкой! Разве это не прекрасно? Подумай об этом. Как ты смотришь на то, чтобы нам сейчас помолиться?

— Да! — всхлипнул Энди. — Конечно, Большой Джим! Помолись со мной.

Они опустились на колени, и Большой Джим начал долго и неистово молиться за душу Клодетт Сендерс. (Под ними, в секционном зале, их услышал Стюарт Бови и, подняв голову к потолку, заметил: «Этот мужчина умудряется срать одновременно из двух дырок».)

Минут через пять после «теперь видим мы словно в зеркале» и «когда я ребенком был, то я говорил, как ребенок»[91] (Энди не очень понимал уместность последнего, однако его это совсем не волновало, ему было так утешительно стоять на коленях с Большим Джимом) Ренни завершил: «ВоимяИисусааминь» — и помог Энди встать.

Стоя с ним лицом к лицу, грудью к груди, Большой Джим сжал руками плечи Энди и посмотрел ему в глаза.

— Итак, партнер, — произнес он. Джим всегда называл Энди партнером, когда ситуация становилась серьезной. — Готов ли ты заниматься работой?

Энди в ответ только безмолвно таращился.

Большой Джим кивнул так, словно Энди высказал свой резонный (согласно обстоятельствам) протест.

— Конечно, я понимаю, как это тяжело. Несправедливо. Несоответствующий момент, чтобы просить тебя об этом. И ты имел бы полное право — Бог знает, что ты его имеешь — съездить мне прямо тут, в мое никчемное рыло. Но иногда мы должны ставить благо других превыше всего — разве не воистину так?

— На благо города, — произнес Энди. Впервые после того, как он получил весть о Клодетт, перед ним проблеснул какой-то свет.

Большой Джим кивнул. Лицо у него оставалось серьезным, но глаза сияли. У Энди промелькнула странная мысль: «Он выглядит на десять лет моложе».

— Конечно, ты прав. Мы хранители, партнер. Хранители общественного блага. Не всегда легкая работа, но всегда необходимая. Я послал эту, Веттингтон, разыскать Эндрию. Приказал ей привезти Эндрию в комнату заседаний. В наручниках, если возникнет необходимость, — рассмеялся Большой Джим. — Она будет там. А Пит Рендольф составляет список всех имеющихся в городе копов. Их мало. Мы должны объединить все наши усилия. Если эта ситуация будет продолжаться, власть должна быть решительной. Ну что скажешь? Будешь делить власть со мной?

Энди кивнул. Подумал, что так ему легче будет отвлечься. А если даже это не поможет, поглощенным заботами, как пчелка, ему будет легче переживать. Кроме того, его уже дрожь начала пробирать от созерцания Гэрти Эванс в гробу. Да и работа не тяжелая. Всего лишь сидеть в комнате заседаний и поднимать руку вслед за Большим Джимом. Эндрия Гриннел, которая всегда имеет несколько сонный вид, будет делать то же самое. Если возникнет потребность принять какие-то чрезвычайные меры, все обеспечит Большой Джим.

— Поехали, — ответил Энди.

Большой Джим хлопнул его по спине, положил руку на сутулые плечи Энди и повел его из поминального зала. Тяжелехонькой была его рука. Мясистой. Но ощущения дарила хорошие.

О своей дочери он ни разу не вспомнил. Погрузившись в собственную скорбь, Энди Сендерс напрочь о ней забыл.
2

Джулия Шамвей медленно шла по Коммонуэлс-Стрит, где жили самые богатые жители города, в сторону Мэйн-стрит. Уже десять лет, как удачно разведенная, она жила над редакцией «Демократа» с Горесом, своим стареньким валлийским корги[92]. Когда-то назвала его в честь большого мистера Грили[93], который запомнился единственной фразой: «На Запад, юноша, отправляйся на Запад», — но действительно его самой главной заслугой, по мнению Джулии, была работа в роли редактора газеты. Если бы сама Джулия могла делать свою работу, хотя бы наполовину так же эффективно, как делал когда-то свою в «Нью-Йорк Трибьюн» господин Грили, она считала бы себя успешной.

Конечно, ее Горес всегда считал ее успешной, что делало его в табеле о рангах Джулии наилучшей собакой в мире. Она выведет его на прогулку, как только доберется домой, а потом еще выше поднимется в его глазах, прибавив к его корму кусочки вчерашнего бифштекса. И им обоим будет хорошо, а ей хотелось, чтобы стало хорошо — хотя бы от чего-нибудь, хотя бы на чуток, — потому, что чувствовала она себя сейчас плохо.

Это состояние для нее не было новым. Все свои сорок три года она прожила в Милле, и то, что происходило в ее родном городе в течение последних десяти, нравилось ей все меньше и меньше. Ее беспокоила непостижимая разруха канализационной системы и мусороперерабатывающего завода, не смотря на вложенные в них средства; ее беспокоило неминуемое закрытие Заоблачной верхушки, городского лыжного курорта; ее беспокоило то, что Джим Ренни теперь обворовывает город еще сильнее, чем тогда, когда у нее возникли подозрения в отношении этого(а она подозревала, что он хорошенько приворовывает в течение многих десятилетий). И, конечно же, беспокоило это новое явление, которое казалось ей едва ли не слишком большим для постижения ее разумом. Каждый раз, стараясь вернуться к нему мысленно, она концентрировалась на какой-то отдельной детали, небольшой, зато конкретной: например, на том, что ей все реже и реже удается кому-то дозвониться по мобильному. А сама она не получила никаких звонков, что не могло ее не беспокоить, и даже очень. Не говоря о близких друзьях и родственниках из-за города, ей сейчас должны были бы беспрерывно названивать из других газет: Льюистоновской «Сан», Портлендской «Пресс Гералд», возможно, даже из «Нью-Йорк Таймс».

Имеют ли и другие люди в Честер Милле сейчас такие же проблемы?

Ей надо съездить к границе с Моттоном и увидеть все собственными глазами. Если она не сможет вызвонить Пита Фримэна, ее самого лучшего фотографа, снимет сама несколько кадров с помощью аппарата, который прозвала своим «чрезвычайным Никоном». Говорят, что там, вдоль границы с Моттоном и Таркер Миллом, установили какую-то карантинную зону — скорее всего, на границе с другими городами тоже, — но с этой стороны будет удобнее подойти достаточно близко к тому месту. Пусть попробуют ее прогнать, а впрочем, если этот барьер действительно такой непроницаемый, как говорят люди, словами все у них и закончится.

— Желаешь укусить, но трудно добраться, — произнесла она вслух. Действительно так. Если бы ее можно было бы достать словами, Джим Ренни спровадил бы ее в палату интенсивной терапии еще три года назад, когда она написала статью о той смехотворной проверке, которую здесь вела аудиторская служба штата. Он, конечно, многим прибрехивал о том, что подаст в суд на газету, но дальше попугиваний так ничего и не пошло; она даже хотела написать редакторскую колонку на эту тему, большей частью потому, что уже выдумала эффектный заголовок: ОБЕЩАННЫЙ ИСК ИСЧЕЗ ИЗ ПОЛЯ ЗРЕНИЯ.

О, да, она беспокоилась. Это было естественно, взирая на ее специальность. Непривычным было то, что ее беспокоило ее собственное поведение, и теперь, остановившись на углу Мэйн-стрит и Коммон, она задумалась. Вместо того чтобы повернуть налево, на Мэйн, она оглянулась в ту сторону, откуда пришла. И потихоньку, тем тоном, которым по обыкновению обращалась к Горесу, пробормотала: «Не следовало бы мне оставлять девушку одну».

Джулия не сделала бы этого, если бы приехала туда на машине. Но она пришла туда пешком, а, кроме того — Доди так настойчиво отказывалась. От нее еще и чем-то пахло. Дурью? Возможно. Не то чтобы Джулия имела какое-то особое предубеждение против травы. Она тоже выкурила свою немалую часть за долгие годы. Возможно, это поможет девушке приглушить горе. Снимет остроту скорби, когда она наиболее болезненна.

— Не надо за меня переживать, — сказала Доди. — Я поищу отца. Но сначала мне надо одеться, — и показала на свой халат.

— Я подожду, — ответила Джулия… хотя ей не хотелось ждать. Впереди у нее была длинная ночь, начиная с выполнения ее обязанностей перед псом. Горес сейчас, наверняка, уже едва не взрывается, после того как не получил регулярной прогулки в пять часов, да и проголодался он тоже. А вот когда он сделает все свои дела, тогда она уже поедет к тому барьеру, как его уже называют люди. Посмотрит собственными глазами. Сфотографирует, если там есть что фотографировать.

Да и тогда еще не конец. Надо подумать, не издать ли спецвыпуск «Демократа». Газета много значила для нее и, как она думала, для города тоже. Конечно, уже завтра утром все это может кончиться, однако Джулия имела ощущение — отчасти оно содержалось у нее в голове, а отчасти в душе, — что этого не произойдет.

И все-таки. Не следовало бы ей оставлять Доди Сендерс в одиночестве. На удивление, она будто бы держала себя в руках, хотя, может, она так спокойно отказалась из-за шока. И из-за дури, конечно. Однако же, на вид она была в полном порядке.

— Не надо меня ждать. Я не хочу, чтобы вы меня ждали.

— Не знаю, разумно ли тебе сейчас оставаться в одиночестве, дорогая.

— Я пойду к Энджи, — сказала Доди и, показалось, даже немного расцвела при этих словах, хотя слезы непрерывно котились ей по щекам. — Она пойдет со мной искать моего отца, — кивнула она. — Энджи мне нужна сейчас более всего.

По мнению Джулии, дочь Маккейнов имела разума только на чуть-чуть большие той девушки, которая унаследовала физические данные своей матери, но, к сожалению, мозг своего отца. Впрочем, Энджи была ее подругой, а при таких обстоятельствах задушевная подруга для Доди Сендерс значила намного больше, чем какая-то чужая тетка.

— Я могла бы пойти с тобой… — произнесла она нехотя, понимая, что даже в своем теперешнем тяжелом состоянии от свежей потери девушка, наверняка, заметит это ее нежелание.

— Не надо. Здесь всего лишь несколько кварталов.

— Ну, тогда…

— Мисс Шамвей,… а вы уверены? Вы уверены, что моя мама…

Очень неохотно Джулия кивнула. Она получила подтверждение от Эрни Келверта: бортовой номер самолета. От него она также получила и кое-что другое, вещь, которая должна была бы попасть в полицию. Джулия могла настоять, чтобы Эрни передал ее туда, если бы не ужасная весть о том, что Дюк Перкинс мертв, а его место теперь занимает этот некомпетентный лентяюга Рендольф.

Вещью, которую ей принес Эрни, были залитые кровью водительские права Клодетт. Они лежали у Джулии в кармане, в то время как она стояла на крыльце Сендерсов, там они и остались. Она отдаст их или Энди, или этой бледной, с растрепанным волосами девушке, когда случится другая, более подходящая возможность… но не сейчас.

— Благодарю вас, — сказала Доди печальным формальным тоном. — А теперь уходите, пожалуйста. Мне не хотелось бы выглядеть невежливой, но…

Она так и не закончила свою мысль, просто закрыла двери посреди этой фразы.

И что сделала Джулия Шамвей? Выполнила приказ убитой горем двадцатилетней девушки, которая, возможно, была такой обдолбанной, что не могла даже отвечать за свои действия. Но самой Джулии было за что отвечать в этот вечер, в первую очередь она несла ответственность за Гореса. И за газету. Пусть люди и подсмеиваются с зернистых черно-белых снимков Пита Фримэна и витиеватых репортажей в ее «Демократе» о таких местных событиях, как бал «Очаровывающая ночь» в Милловской средней школе; пусть говорят, что польза от газеты состоит только в том, что она годится на подстилку в кошачий туалет — они в ней нуждаются и, особенно, когда случается что-то плохое. Джулия хотела, чтобы завтра утром они получили газету, даже если ей придется не спать целую ночь. А благодаря тому, что оба ее репортера уехали на уик-энд из города, так оно наверняка и будет.

Джулия сосредоточилась на мысли, как ей справиться с таким вызовом, и скорбное лицо Доди Сендерс начало уплывать из ее памяти.
3

Зайдя в дом, она встретилась с укоризненным взглядом Гореса, но мокрых следов на ковре не увидела и коричневой кучки под стулом в коридоре тоже — магическое место, которое пес считал невидимым для человеческих глаз. Она пристегнула поводок, вывела Гореса и терпеливо ждала, пока он, при этом пошатываясь, обссыкал свои любимые водосточные трубы. Ему было уже пятнадцать лет — староват как для корги. Тем временем она засмотрелась на белое сияние, которое отсвечивалось на южном небосклоне. Ей это напомнило кадр из какого-то фантастического фильма Стивена Спилберга. Сияние нарастало, до нее доносили звуки чуп-чуп-чуп, вертолеты лопотали чуть слышно, однако непрерывно. И сколько же это они там понаставили прожекторов? Такое впечатление, словно Северный Моттон превратился в аэродром где-то в Ираке.

Теперь Горес уже лениво кружил, вынюхивая себе удобное место для завершения вечернего ритуала испражнения, исполняя вечно модный собачий вальс «Какашечка». Джулия воспользовалась паузой, чтобы вновь подвергнуть испытанию свой мобильный. Как почти во всех случаях в этот вечер, телефон сначала выдал несколько нормальных гудков… и тогда окончательно замолчал.

«Мне придется печатать газету на ксероксе. Это означает — максимум семьсот пятьдесят экземпляров».

«Демократ» уже двадцать лет, как не печатался автономно. С 2002-го Джулия каждую неделю отвозила макет в типографию «Вью Принтинг» в Касл Роке, а теперь она даже этого не должна была делать. Каждый вторник вечером она просто отсылала гранки по электронной почте, и уже на следующий день, еще до семи утра, из «Вью Принтинг» привозили готовые, аккуратно запакованные в пластик, экземпляры газеты. Для Джулии, выросшей с корректорским карандашом при машинописных листах, которые, после завершения работы с ними, назывались «пригвожденными», такой процесс выглядел магией. И, как всякая магия, казался немного ненадежным.

Сегодня ее недоверие получило подтверждение. Компьютерную верстку она еще, наверняка, способна переслать в «Вью Принтинг», но никто не в силах привезти сюда утром готовые газеты. Она подумала, что утром никто не сможет подойти к границам Милла ближе, чем на пять миль. По всему периметру. На ее счастье, в бывшей комнате для печати стоял большой мощный генератор, фотокопировальная машина была — зверь, Джулия также имела запас бумаги, свыше пятисот пачек. Если удастся привлечь на помощь Пита Фримэна… или Тони Гая, который пишет о спорте…

Тем временем Горес наконец-то принял позу. Когда он закончил свое дело, за дело принялась она с маленьким зеленым пакетиком, помеченным надписью «Собачий помет», гадая, что подумал бы Горес Грили об этом мире, в котором сбор из водосточных труб собачьего дерьма является не просто социально ответственным действием, а прописанным законом обязанностью. Он бы, наверняка, застрелился, подумалось ей.

Заполнив и завязав пакет, она вновь попробовала позвонить.

Безрезультатно.

Джулия отвела Гореса домой и накормила.
4

Мобильный зазвонил, когда она застегивала плащ, собираясь ехать к барьеру. Поковырявшись в кармане, она едва не упустила на землю камеру, которую перед тем повесила себе на плечо. Надыбала телефон, взглянула на входящий номер и увидела надпись АНОНИМНЫЙ.

— Алло? — произнесла она, и что-то такое, вероятно, было в ее голосе, потому что Горес в ожидании под дверями теперь, когда его выгуляли и накормили, более чем готовый к ночной экспедиции, насторожил уши и взглянул на неё.

— Миссис Шамвей? — мужской голос, отрывистый, официальный тон.

— Мисс Шамвей. С кем я говорю?

— Говорит полковник Джеймс Кокс, мисс Шамвей. Армия США.

— И чем удостоилась я такого почета, как этот ваш звонок? — она ощутила сарказм в собственном голосе, и ей это не понравилось — это непрофессионально. Но ей было страшно, а сарказм у нее всегда проявлялся как реакция на страх.

— Мне нужно связаться с человеком по имени Дейл Барбара. Вы знаете такого человека?

Конечно, она знала Барбару. И была удивлена, увидев его в этот вечер в «Розе-Шиповнике». Не ополоумел ли он, оставшись в городе, и разве сама Рози не говорила ей вчера, что он предупредил ее о своем увольнении? Случай с Дейлом Барбарой был лишь одной из сотен известных Джулии похожих историй, о которых она так и не написала. Издателю газеты в маленьком городе приходится оставлять не откупоренными много банок с червями. Тебе нужно выбирать свое поле боя. Так же, как — она была в этом уверена — его избрали для себя Джуниор Ренни с его друзьями. Вместе с тем, она имела большие сомнения в отношении истинности сплетен о связи между Барбарой и Энджи, наилучшей подругой Доди. Прежде всего, потому, что Барбара, по ее мнению, имел более изысканный вкус.

— Мисс Шамвей? — Холодно, официально. Голос снаружи. Еще и поэтому ее должен был бы раздражать этот голос. — Вы здесь?

— Я здесь. Да, я знаю Дейла Барбару. Он готовит в ресторанчике на Мэйн-стрит. И что?

— Похоже, он не имеет мобильного телефона, а ресторан не отвечает…

— Там закрыто…

— …а проводная связь, конечно же, не работает.

— Кажется, в нашем городе сегодня ничто не работает надлежащим образом, господин полковник Кокс. Включая мобильные телефоны. Хотя я заметила, что вы без каких-либо проблем до меня дозвонились, что наводит на мысли, что именно на вас лежит ответственность за все это. — Эта ее гневная тирада — как и сарказм, порождение страха — саму ее удивил. — Что вы наделали? Люди, что это вы там наделали?

— Ничего. Насколько мне известно, ничего.

Ее это так удивило, что она растерялась, не зная, что сказать дальше. Это было так не похоже на ту Джулию Шамвей, которую хорошо и давно знали жители Милла.

— Что касается мобильных, да, — произнес он. — Входящие и исходящие звонки из Честер Милла сейчас заблокированы. В интересах национальной безопасности. И, со всем моим уважением, мэм, на нашем месте вы поступили бы так же.

— Сомневаюсь.

— На самом деле? — произнес он заинтересованно, но не гневно. — В беспрецедентной для всего мира ситуации, где задействована технология настолько далекая от понимания нами и кем-либо ещё?

И вновь она промолчала, промедлив с ответом.

— Мне сейчас важно поговорить с капитаном Барбарой, — произнес он, возвратившись к оригинальному сценарию. Собственно, Джулия была удивлена, что он вообще так далеко отошел от своего первого вопроса.

— Капитаном?

— В отставке. Вы можете его найти? Возьмите с собой мобильный телефон. Я дам вам номер, по которому звонить. Этот канал проходной.

— Почему я, господин полковнику? Почему бы вам не позвонить по телефону в нашу полицию? Или кому-то из городских выборных? Я уверена, что все трое в городе.

— Даже не буду стараться. Я сам вырос в маленьком городке, мисс Шамвей…

— Счастливчик.

— … и опыт мне подсказывает, что городские политики знают мало, городские копы много, а издатель городской газеты знает все.

Против воли она расхохоталась на эту его фразу.

— Зачем вам канителиться с телефонным звонком, если вы можете встретиться с ним с глазу на глаз? В моем сопровождении, конечно. Кстати, я как раз выходила из дома, чтобы поехать к своей стороне барьера, когда вы позвонили. Найду Барби, и мы…

— Он так себя по-старому и называет, неужели? — изумленно переспросил Кокс.

— Я его разыщу и привезу с собой. Устроим мини-пресс-конференцию.

— Я не в Мэне. Я в округе Колумбия. На Объединенном комитете начальников штабов.

— Я должна быть впечатлена? — И так оно и было, честно говоря.

— Мисс Шамвей, у меня нет лишнего времени, думаю, у вас тоже. Итак, в интересах успешного решения этой проблемы…

— А это возможно, как вы считаете?

— Перестаньте, — оборвал он ее. — Не имею сомнений, прежде чем возглавить газету, вы были репортером, я уверен, задавать вопросы для вас вполне естественно, но сейчас фактор времени — главный. Вы можете выполнить мою просьбу?

— Могу. Но если вам нужен он, вы получаете и меня. Мы выедем на шоссе 119 и оттуда позвоним по телефону вам.

— Нет, — произнес он.

— Чудесно, — ласково откликнулась она. — Весьма приятно было посплетничать с вами, господин полковни…

— Дайте мне договорить. С вашей стороны шоссе № 119 полностью ФУБАР[94]. Это означает…

— Мне известно это выражение, полковник, я читала книжки Тома Кленси[95]. Что именно вы имели в виду по отношению к шоссе 119?

— Я хотел сказать, что сейчас там, извините за вульгарность, как в ночь открытых дверей в бесплатном борделе. Половина населения вашего города заставили своими легковушками и пикапами обе обочины дороги и часть какого-то пастбища.

Она положила фотоаппарат на пол, достала из кармана плаща блокнот и записала: пол. Джеймс Кокс и Ночь откр. дверей в беспл. борделе. Потом добавила: ферма Динсмора? Конечно же, наверняка, он имеет в виду луг Алдена Динсмора.

— Хорошо, — согласилась она. — Что вы предлагаете?

— Ну, я не могу вам помешать с ним приехать, здесь вы правы, — вздохнул он, словно жалуясь на несправедливость мира. — Не могу также запретить вам напечатать что-либо в вашей газете, хотя, думаю, это не имеет значения, все равно никто за пределами Честер Милла ее не увидит.

Ее улыбка увяла.

— Вы не хотели бы это прояснить?

— Охотно, в скором времени, а выводы вы потом сделаете сами. Мое предложение таково: если вы желаете увидеть барьер — хотя на самом деле его увидеть невозможно, я уверен, вам об этом уже рассказывали, — привозите капитана Барбару туда, где барьер перерезает дорогу номер три. Вы знаете, где проходит дорога номер три?

Какое-то мгновение она не могла припомнить. И вдруг поняла, что он имеет в виду, и расхохоталась.

— Что вас так развеселило, мисс Шамвей?

— У нас, в Милле, люди называют эту дорогу Малая Сука. Потому что в дождливый сезон она действительно превращается в суку.

— Весьма колоритное название.

— Я так поняла, что на Малой Суке сейчас нет никакой толпы?

— Именно сейчас ни единой души.

— Хорошо, — она положила блокнот в карман и подобрала фотоаппарат. Горес терпеливо ждал, сидя под дверяи.

— Хорошо, когда мне ждать вашего звонка? То есть звонка Барби с вашего мобильного?

Она кинула взгляд себе на запястье, увидев, что сейчас уже около десяти часов. Как это, ради Бога, так быстро минуло время?

— Мы будем там где-то в десять тридцать, конечно же, если я смогу его найти. А я думаю, что смогу.

— Очень хорошо. Передайте ему привет от Кена. Это…

— Шутка, конечно, понимаю. Кто-то нас встретит?

Зависла пауза. Когда он заговорил вновь, в его голосе слышалось сомнение.

— Там прожектора, и дежурные возле шлагбаума, но им приказано не разговаривать с жителями.

— Почему это, зачем? Боже прости, почему?

— Если эта ситуация не разрешится, мисс Шамвей, для вас все со временем станет понятно. Вы и сейчас можете почти все высчитать сами — мне вы кажетесь довольно умной женщиной.

— Ёб же вашу мать, полковник! — вскрикнула она, потому что достало. Горес возле дверей насторожил уши.

Кокс засмеялся, искренне, не оскорбленно.

— Да, мэм, слышу вас четко, ясно. Итак, в десять тридцать?

Ей хотелось сказать ему «нет», но, конечно, она себе этого позволить не могла.

— Десять тридцать. Если я его разыщу. Мне вам позвонить?

— Либо вы, либо он, но поговорить я хочу именно с ним. Буду ждать, держа руку на телефоне.

— Тогда говорите мне ваш магический номер.

Она зажала телефон между ухом и плечом и вновь добыла из кармана блокнот. Всегда так: только спрячешь блокнот, как он тебе вновь нужен; этот факт ей доказала жизнь, когда она еще работала репортером, и вот теперь она вновь в этой роли. Произнесенный им номер почему-то напугал ее больше всего из того, что он ей наговорил перед тем. Код начинался с трех нулей: 000.

— Вот что еще, мисс Шамвей: у вас нет имплантатов, типа сердечного стимулятора или вживленного слухового аппарата? Ничего такого нет?

— Нет. А в чем дело?

Она подумала, что он вновь не захочет объяснять, но ошиблась.

— При приближении к Куполу проявляется какое-то излучение. Для большинства людей оно безопасное, они ощущают разве что слабенький электрический ток, и это ощущение проходит через пару секунд, но на электронные устройства оно действует ужасно. Некоторые перестают работать — большинство мобильных телефонов при приближении ближе, чем на пять футов, — а другие взрываются. Если вы привезете с собой обычный магнитофон, он просто заглохнет. Если у вас «Ай-Под» или другое сложное устройство, типа «Блэк-Берри»[96], они взорвутся.

— Значит, у Дюка Перкинса взорвался стимулятор? Он из-за этого погиб?

— Десять тридцать. Привозите Барби и не забудьте передать ему привет от Кена.

Он дал отбой, оставив Джулию стоять в коридоре рядом с ее псом. Она попробовала позвонить своей сестре в Льюистон. Пропикало несколько гудков… а потом тишина. Сплошная тишина, как и перед этим.

«Купол, — припомнила она. — Под конец он уже не говорил „барьер“; он назвал это Куполом».
5

Барби, уже без рубашки, сидел на кровати и расшнуровывал кеды, когда послышался стук в двери, к которым со двора вел один лестничный пролет вдоль боковой стены семейной аптеки Сендерса. Этот стук был уже лишним. Он проходил пешком почти весь день, потом, нацепив фартук, почти весь вечер работал на кухне. И сейчас чувствовал себя напрочь разбитым.

А если там Джуниор с несколькими приятелями, готов устроить пышную вечеринку в честь его возвращения? Можете считать это маловероятным, даже параноидальным предположением, но весь этот день был напрочь заполненный невероятностями. Кроме того, ни Джуниора, ни Фрэнка Делессепса, ни остальных членов их ватаги он не видел сегодня в «Розе-Шиповнике». Возможно, они ошивались где-то на 119-м или на 117-м шоссе, подумал он, ловили ворон, однако кто-то мог им сообщить, что он вернулся в город, и они договорились заявиться к нему попозже. Скажем, сейчас.

Вновь прозвучал стук. Барби встал и положил руку на портативный телевизор. Не очень удобное оружие, но тому, кто первый отважится вломиться через двери, вреда наделает. Есть еще деревянная перекладина в стенном шкафу, но все три комнатушки здесь маленькие, а эта палка слишком длинная, чтобы эффективно ей вымахивать. У него был также швейцарский армейский нож, но ему не хотелось кого-то порезать. По крайней мере, пока не будет вынужд…

— Мистер Барбара? — голос был женский. — Барби? Вы здесь?

Он убрал руку с телевизора и пересек кухню.

— Кто там? — спросил, за мгновение до этого уже узнав голос за дверьми.

— Джулия Шамвей. У меня для вас сообщение от кое-кого, кто желает с вами поболтать. Он просил меня передать вам привет от Кена.

Барби открыл двери, впустив ее в дом.
6

В обшитый сосной зал заседаний, который находился в цокольном помещении городского совета Честер Милла, тарахтение старого генератора «Келвинейтор»[97] долетало со двора едва слышным жужжанием. Хороший, двенадцатифутовой длины стол посредине комнаты был сделан из отполированного до блеска красного клена. Большинство стульев, расставленных вокруг стола, в этот вечер стояли свободными. Четверо участников мероприятия, которое Большой Джим окрестил Чрезвычайным стратегическим заседанием, скучились около одного торца. Сам Большой Джим, хотя всего лишь второй выборный, занимал центральное место. Карта позади его демонстрировала город в форме спортивного носка.

За столом сидели выборные и Питер Рендольф, действующий шеф полиции. Единственным, кто полностью держал здесь себя в руках, был сам Ренни. Рендольф имел вид ошарашенный и напуганный. Энди Сендерс, конечно, был подавлен горем. А Эндрия Гриннел — полная, седеющая версия своей младшей сестры Рози — только казалась взволнованной. Обычное дело.

Лет пять назад, в январе, Эндрия, идя утром к почтовому ящику, поскользнулась у себя на обледеневшей подъездной аллее. Упала она достаточно сильно, чтобы у нее треснули два позвоночных диска (этому не могли не поспособствовать фунтов девяносто лишнего веса). Для уменьшения ее, безусловно, сильной боли доктор Гаскелл приписал ей новое чудо-лекарство оксиконтин[98]. И с того времени не переставал их для нее выписывать. Благодаря своему доброму другу Энди, Большой Джим знал, что Эндрия, начав когда-то с сорока миллиграммов в день, дошла теперь до головокружительных четырехсот. Весьма полезная информация.

Начал Большой Джим.

— Поскольку Энди испытал тяжелую утрату, эту нашу встречу, если никто не имеет ничего против, собираюсь возглавить я. Нам всем очень жаль, Энди.

— Ваша правда, сэр, — поддакнул Рендольф.

— Благодарю вас, — ответил Энди и, как только Эндрия на мгновение накрыла его ладонь своей, слезы вновь начали течь у него из уголков глаз.

— Итак, все мы имеем какое-то представление о том, что именно у нас случилось, — произнес Джим. — Хотя пока что никто в городе этого не понял…

— Я уверена, что никто и за городом, — вмешалась Эндрия.

Большой Джим ее проигнорировал.

— …а военные, хотя и прибыли, не считают нужным установить связь с легитимно избранными руководителями города.

— Проблемы с телефонами, сэр, — сообщил Рендольф.

Со всеми присутствующими здесь людьми Рендольф по обыкновению был на «ты», они звали друг друга по имени (а Большого Джима он вообще считал своим другом), однако в этой комнате, думал он, умнее будет обращаться к каждому соответственно «сэр» или «мэм». Перкинс вел себя только так, и, по крайней мере, в этом старик был прав.

Большой Джим отмахнулся рукой, словно прогнал какую-то назойливую муху.

— Кто-то из них мог бы подойти со стороны Моттона или Таркера и послать за мной — за нами, — однако никто не соизволил этого сделать.

— Сэр, ситуация все еще очень… гм, переменчивая.

— Конечно, конечно. И вполне возможно, именно поэтому никто нас до сих пор не ввел в курс дела. Это вполне возможно, о да, и я молюсь, чтобы причина состояла именно в этом. Надеюсь, вы все молитесь.

Все покорно кивнули.

— Но сейчас… сейчас, — Большой Джим окинул присутствующих серьезным взглядом. Он чувствовал себя серьезным. Но вместе с тем и торжественным. Настроенным. Ничего невозможного нет, подумал он, в вероятности того, что его портрет еще до конца текущего года окажется на обложке журнала «Тайм». Катастрофа — особенно та, где замешаны террористы — не такая уже и плохая штука. Достаточно вспомнить, что она принесла Рыжему Джулиани[99]. — Именно сейчас, леди и джентльмены, я думаю, мы столкнулись с абсолютно реальной вероятностью того, что нас бросили на произвол судьбы.

Эндрия прикрыла себе рот рукой. Глаза ее горели то ли от ужаса, то ли от излишка наркотика. Вероятно, от того и другого вместе.

— Этого не может быть, Джим!

— Надеемся на лучшее, готовимся к худшему, так любит говорить Клодетт, — заговорил глубоко отсутствующим тоном Энди. — Любила, то есть. Сегодня утром она приготовила мне замечательный завтрак. Яичницу с остатками сыра тако[100]. Боже!

Слезы, который чуть было попритихли, вновь начали струиться из его глаз. Эндрия вновь положила руку на его ладонь. На этот раз Энди ответил ей рукопожатием. «Энди и Эндрия, — подумал Большой Джим, и нижняя половина его лица скривилась в едва заметной ухмылке. — Близнецы Долбодятлы».

— Надеемся на лучшее, готовимся к худшему, — повторил он. Какое мудрое выражение. Худшее в данном случае — это несколько дней прожить отрезанными от внешнего мира. Или неделю. Хотя, возможно, и месяц.

Сам он в такое развитие событий не верил, но, если их напугать, они быстрее согласятся на его предложение.

Откликнулась Эндрия:

— Да не может быть!

— Нам просто ничего доподлинно неизвестно, — сказал Большой Джим, и это была истинная правда. — Откуда нам знать?

— Может, нам следует закрыть «Фуд-Сити», — произнес Рендольф. — Хотя бы на время. Если мы этого не сделаем, туда может рвануть такая толпа, как перед метелью.

Ренни ощутил раздражение. Он приготовил план, и этот вопрос был в его списке, но он стоял далеко не первым.

— Хотя это, вероятно, не очень удачная идея, — поспешил Рендольф, заметив выражение лица второго выборного.

— Именно так, Пит. Мне эта идея кажется неуместной, — сказал Большой Джим. — Тут надо действовать по тому же принципу, когда банк нельзя закрывать на выходной, если у него туго с денежной наличностью. Так лишь спровоцируешь панику.

— Мы также будем обсуждать и закрытие банков? — переспросил Энди. — А что делать с банкоматами? Например, у Брауни… в «Топливе & Бакалее»… и в моей аптеке тоже… — На лице у него застыло сомнение, и вдруг оно, просияло. — Кажется, я видел банкомат даже в поликлинике, хотя не совсем уверен в этом…

В какое-то мгновение Ренни удивился, не угощает ли порой этого человечка своими пилюлями Эндрия.

— Энди, я сказал о банке в переносном смысле, — ласково, по-доброму объяснил он. Вот так оно всегда и бывает, когда люди начинают блуждать в мыслях вне плана. — В подобных ситуациях еда — это те самые деньги, в некотором смысле. Повторяю, бизнес должен работать как обычно. Это будет успокаивать народ.

— Ага, — бросил Рендольф, это ему было понятно. — До меня дошло.

— Однако тебе нужно поболтать с директором этого супермаркета, как его фамилия, Кэйд?

— Кэйл, — доложил Рендольф. — Джек Кэйл.

— А также с Джонни Карвером из «Топлива & Бакалеи» и еще из… кто там, на хрен, руководит магазином «Брауни» после смерти Дил Браун?

— Велма Винтер, — произнесла Эндрия. — Она нездешняя, из другого штата, но впрочем, очень деликатная.

Ренни удовлетворенно отметил, что Рендольф все имена записывает себе в блокнот.

— Расскажите им всем троим, что продажа пива и алкоголя прекращается до особого распоряжения, — его лицо скривилось в довольной улыбке, достаточно трусливой. — А «Диппер» закрываем.

— Многим людям не понравится запрет на выпивку, — заметил Рендольф. — Таким, как Сэм Вердро.

Вердро был самым прославленным городским пьяницей, показательным доказательством того — по мнению Большого Джима, — что акт Уолстеда[101] отнюдь не следовало бы отменять.

— Пусть Сэм и все ему подобные немножечко помучаются, когда с продажи на некоторое время исчезнет пиво и кофейный бренди. Мы не можем позволить, чтобы половина жителей нашего города понапивались, как на новогодние праздники.

— А почему бы и нет? — удивилась Эндрия. — Выпьют все свои запасы, да и все.

— А если начнут бунтовать?

Эндрия промолчала. Она не понимала, зачем людям поднимать бучу, если они будут иметь достаточно еды, но спор с Джимом Ренни, как ей было известно по опыту, как правило, оказывался непродуктивным, и всегда утомительным.

— Я пошлю парочку ребят, чтобы с ними поболтали, — пообещал Рендольф.

— С Томми и Виллой Андерсонами поговори лично. — Андерсонам принадлежал «Диппер». — Они неблагонадежные, — едва ли не прошептал он. — Экстремисты.

Рендольф кивнул.

— Левые. У них над стойкой бара висит портрет дядюшки Барака.

— Именно так. — «К тому же, — этого он не имел намерения высказывать вслух, — Дюк Перкинс позволил этим двум никчемным хиппи встать на ноги с их танцами, громким рок-н-роллом и попойками до часа ночи. Прикрывал их. Стоит только вспомнить, к каким неприятностям все это привело моего сына с его друзьями». Он обратился к Энди Сендерсу: — И тебе тоже нужно спрятать под замок все лекарства, которые продаются только по рецепту. Конечно, не назонекс, и не лирику[102], ничего такого. Сам знаешь, какие я имею в виду.

— Все, что можно использовать как наркотики, — пролепетал Энди, — у меня и так всегда под замком. — Ему явным образом стало не по себе от темы, в которую перешла их беседа. Ренни знал почему, но сейчас он не обращал внимание на прибыли их предприятий, его ждали более неотложные дела.

— Все равно, лучше дополнительные меры безопасности.

На лице Эндрии отразилась паника. Энди похлопал ее по руке.

— Не волнуйся, у нас всегда хватит, чтобы помочь тем, кому действительно нужна помощь.

Эндрия ответила ему улыбкой.

— Итак, подведем черту, наш город должен оставаться в трезвости, пока не завершится этот кризис, — произнес Большой Джим. — Все согласны? Прошу проголосовать.

Руки поднялись вверх.

— А теперь позвольте мне вернуться к тому, с чего я хотел бы начать, — сказал Ренни и посмотрел на Рендольфа, который растопырил руки в жесте, который мог одновременно означать и «милости прошу», и «извиняюсь».

— Мы должны признать, что люди испугаются. А когда люди напуганы, они склонны к хулиганским проявлениям, пьяные они, или нет.

Эндрия посмотрела на консоль справа от Большого Джима, на ней были установлены тумблеры и регуляторы телевизора и радиоприемника, а также и магнитофона — инновации, которую ненавидел Большой Джим.

— Может, надо включить запись?

— Не вижу надобности.

Проклятая звукозаписывающая система (тень Ричарда Никсона[103]) была идеей назойливого медика по имени Эрик Эверетт, тридцати-с-чем-то летней занозы в сраке, которого весь город называл Расти. Эверетт подбил народ на магнитофон во время общего городского собрания два года назад, представляя эту идею как большой шаг вперед. Тогда это предложение стало неприятным сюрпризом для Ренни, которого редко чем можно было удивить, особенно если это старался сделать какой-то политический аутсайдер.

Большой Джим заметил тогда, что это неразумные расходы. Такая тактика обычно прекрасно действовала с этими экономными янки, но не в тот раз; Эверетт представил цифры, наверняка, предоставленные ему Дюком Перкинсом, и сообщил, что восемьдесят процентов оплатит федеральное правительство. Какой-то там фонд помощи пострадавшим от стихийных бедствий или что-то такое; крохи, оставшиеся после расточительных лет правления Клинтона. И Ренни ощутил себя в глухом углу.

Такое случалось нечасто, и это ему очень не нравилось, но он подвизался на ниве политики намного больше лет, чем Эрик Эверетт дрочил свою простату, и потому знал, что между поражением в битве и проигранной войной очень большое различие.

— Не нужно ли, чтобы кто-то вел протокол? — растерянно спросила Эндрия.

— Думаю, лучше нам все обсудить неформально, по крайней мере, сейчас, — заметил Большой Джим. — Просто между нами четырьмя.

— Ну… если ты так считаешь…

— Двое могут сохранить тайну, только если один из них мертвый, — задумчиво произнес Энди.

— Твоя правда, друг, — согласился Ренни, словно в этом был какой-либо смысл, и обратился вновь к Рендольфу. — Хочу подчеркнуть, что основной нашей задачей, нашей главной обязанностью перед городом является поддержание порядка на протяжении всего этого кризиса, для чего нужно приложить максимум усилий полиции.

— К черту, да! — поддакнул умник Рендольф.

— И сейчас, когда, я уверен, что шеф Перкинс смотрит на нас с неб… — С моей женой, с Клоди, — вставил Энди и трубно высморкался, без чего Большой Джим вполне мог бы обойтись. Однако он похлопал Энди по свободной руке.

— Правду говоришь, Энди, они оба сейчас вместе купаются в лучах Иисусовой славы. Но нам здесь, на земле… Пит, какими силами ты располагаешь?

Большой Джим знал ответ. Он знал ответы на большинство своих вопросов. Это очень облегчало ему жизнь. В полицейском участке Честер Милла зарплату получало восемнадцать офицеров, двенадцать по полной ставке и шесть занятых частично (все последние старшие шестидесяти, благодаря чему их услуги стоили чарующе дешево). Из этих восемнадцати, он был уверен, пятеро полноценных полицейских находились за пределами города; кое-кто в этот день поехал с женами и семьями на матч школьных футбольных команд, а кто-то на учения пожарных в Касл Рок. Шестой, Дюк Перкинс, умер. И, хотя Ренни никогда в жизни плохого слова не сказал о мертвых, он был уверен, что городу будет лучше с Перкинсом на небесах, чем когда он находился здесь, на земле, и старался мутить всякую хренотень, хотя и без толку, с этими его ограниченными возможностями.

— Вот что должен вам сказать, господа, — произнес Рендольф. — Здесь не все обстоит благополучно. Сейчас в наличии Генри Моррисон и Джеки Веттингтон, оба вместе со мной первыми отреагировали на Код Три (ревун). В наличии также Руп Либби, Фрэд Дентон и Джордж Фредерик — хотя с его астмой не знаю, какая от него польза. Он уже в конце этого году планировал уйти на досрочную пенсию.

— Бедный старый Джордж, — произнес Энди. — Он только и живет, потому что употребляет адвер[104].

— А Марти Арсенолт и Тоби Велан, как вам известно, тоже не очень на что-то способны. Линда Эверетт единственная из частично занятых полицейских, которую я мог бы назвать вполне адекватной. Ну, не могло это случиться в еще худшее время, как между футбольным матчем и учениями пожарных.

— Линда Эверетт? — переспросила Эндрия, на удивление заинтересованно. — Жена Расти?

— Тьфу! — Большой Джим часто позволял себе тьфу, когда его что-то раздражало. — Она же всего-навсего высокомерная регулировщица пешеходных переходов около школы.

— Да, сэр, — подтвердил Рендольф. — Но в прошлом году она прошла спецподготовку на окружном стрельбище в Касл Роке и имеет право носить оружие. Нет причин ей не выходить на дежурство вооруженной. Возможно, не на полный график, у Эвереттов пара детей, однако она вполне способна тянуть наше общее дело. Сейчас же кризис, в конце концов.

— Конечно, вне всяких сомнений.

Впрочем, самому Ренни такая перспектива казалась весьма неприятной, чтобы эти Эверетты выскакивали, словно те черти из коробки, всюду, где будет появляться он. Короче: он не хотел иметь в своей команде жену этого никчемы. Во-первых, она еще слишком молода, ей лет тридцать, не больше, да еще и красива, как дьяволица. Поэтому, бесспорно, отрицательно будет влиять на других. Красивые женщины всегда оказывают плохое влияние. Достаточно ему и одной Веттингтон с ее огромными сиськами.

Итак, — продолжил Рендольф. — Имеем только восемь человек из восемнадцати.

— Ты забыл посчитать себя, — заметила Эндрия.

Рендольф хлопнул себя по лбу тыльной стороной ладони, словно переключил в голове трансмиссию.

— Конечно же, точно, девять.

— Мало, — сказал Ренни. — Нам надо увеличить силы. Только временно, вы же понимаете, пока эта ситуация не рассосется.

— Кого вы предлагаете, сэр? — спросил Рендольф.

— Прежде всего, моего мальчика.

— Джуниора? — свела брови Эндрия. — Он же по возрасту еще даже голосовать не может… не так ли?

Большой Джим на мгновение представил себе мозг Эндрии: пятнадцать процентов в нем занимают сайты ее любимых интернет-магазинов, восемьдесят процентов наркозависимые рецепторы, два процента память и три процента — процесс рационального мышления. Ничего не поделаешь, с этим ему приходится работать. А впрочем, напомнил он себе, кто имеет глуповатых коллег, у того и жизнь проще.

— Ему уже двадцать один год. В ноябре исполнится двадцать два. И также, к счастью или по Божьей милости, он на этот уик-энд прибыл домой, он не в колледже.

Питер Рендольф знал, что Джуниор Ренни сейчас не в колледже, и не только на уик-энд, а насовсем — он прочитал об этом в блокноте, который лежал около телефона в кабинете его покойного шефа, хотя не имел понятия, которым образом Дюк получил эту информацию, и почему он считал ее настолько важной, чтобы записать. Там также было написано еще кое-что: расстройство личности?

Однако сейчас, наверняка, не то время, чтобы делиться этой информацией с Большим Джимом.

Ренни продолжал, теперь уже зажигательным тоном ведущего игрового шоу, который объявляет приз в дополнительном туре.

— Кроме того, у Джуниора есть трое друзей, которые тоже могут пригодиться, это Фрэнк Делессепс, Мэлвин Ширлз и Картер Тибодо.

И вновь на лице Эндрии отразилось волнение.

— Хм… а разве это не те ребята… юноши… причастные к стычке около «Диппера»?…

Большой Джим подарил ей такую злую улыбку, что Эндрия вжалась вглубь кресла.

— Это дело слишком раздули. К тому же оно было вызвано алкоголем, как и большинство таких недоразумений. Плюс, зачинщиком всего там выступил этот Барбара. Вот поэтому никакого протокола не было составлено. Одни слухи, и ни чего более. Или я не прав, Питер?

— Абсолютно прав, — подтвердил Рендольф, хотя и сам выглядел взволнованным.

— Все эти ребята старше двадцати одного года, а Картеру Тибодо, кажется, уже двадцать три.

Тибодо действительно было двадцать три года, и в последнее время он работал на полставки автомехаником в «Топливе & Бакалее». Из двух предыдущих мест работы его выгнали — из-за вспыльчивости, как слышал Рендольф, — но в «Топливе & Бакалее» он, как казалось, стал смирнее. Джонни говорил, что у него никогда не было лучшего специалиста по выхлопным системам и электрооборудованию.

— Они все вместе охотятся, не плохие стрелки…

— Господи, помилуй, чтобы не появилось необходимости нам в этом убедиться, — проговорилась Эндрия.

— Никто ни в кого не будет стрелять, Эндрия, никто не предлагает сделать этих ребят полноправными офицерами полиции. Я лишь подчеркиваю, что мы должны заполнить большой пробел в численности, и сделать это быстро. Что насчет этого, шеф? Они могут послужить, пока не завершится кризис, а мы им заплатим из чрезвычайного фонда.

Рендольфу не нравилась сама мысль о том, что по улицам Честер Милла будет прогуливаться вооруженный Джуниор — Джуниор, с его возможным расстройством личности, — но ему также и не нравилась мысль, что он может перечить Большому Джиму. Да и вообще это неплохая идея — иметь под рукой несколько дополнительных верзил. Пусть даже таких молодых. Он не ожидал проблем в городе, но этих ребят можно направить присматривать за толпой на главных дорогах, которые упираются в барьер. Если этот барьер еще будет существовать. А если нет? Тогда и проблема решится сама собой.

Он нацепил на лицо улыбку командного игрока.

— Знаете, мне кажется прекрасная идея. Пришлите их в участок завтра утром, где-то к десяти…

— Лучше к девяти, Пит.

— Девять утра, это хорошо, — замечтавшись, подал голос Энди.

— Есть какие-то замечания? — спросил Ренни.

Замечаний не было. Лишь Эндрия словно бы хотела что-то сказать, и не смогла припомнить, что именно.

— Тогда я ставлю на голосование, — произнес Ренни. — соглашается ли совет с предложением к действующему шефу Рендольфу принять Джуниора, Фрэнка Делессепса, Мэлвина Ширлза и Картера Тибодо помощниками на ставку? Срок их службы будет продолжаться, пока не разрешится эта проклятая бессмысленная ситуация. Кто за, голосуйте, как обычно.

Все подняли руки.

— Вопрос приня…

Окончание фразы перебили два взрыва, которые прозвучали, как пушечные залпы. Все подскочили. А потом и третий выстрел, и тут уже Ренни, который проработал едва ли не всю жизнь с двигателями, понял, что это такое.

— Расслабьтесь, друзья. Это просто выхлопы. Прокашлялся генера…

Старенький генератор стрельнул в четвертый раз и заглох. Потух свет, оставив их на мгновение в кромешной темноте. Эндрия вскрикнула.

Слева от Ренни подал голос Энди Сендерс.

— О Господи, Джим, пропан…

Ренни быстро нащупал плечо Энди и сдавил. Энди заткнулся. Едва Ренни ослабил свою хватку, как в длинный, обшитый сосновыми панелями зал, вновь вполз свет. Не яркий верхний, а тусклый свет аварийных светильников, вмонтированных по всем углам помещения. В этом тусклом свете, собранные около северного торца стола лица приобрели желтизну и постарели. Они выглядели испуганными. Даже Большой Джим Ренни имел испуганный вид.

— Без проблем, — провозгласил бодро Рендольф, однако прозвучало это у него скорее искусственно, чем естественно. — Просто бак опустел, вот и все. На городском складе полно горючего.

Энди украдкой взглянул на Большого Джима. Он едва повел глазом, но Ренни показалось, что Эндрия заметила. Какие она может сделать из этого выводы, это другое дело.

«Она забудет обо всем уже после следующей дозы оксиконтина, — успокоил он себя. — Уже завтра утром ничего не будет помнить».

Сейчас он не очень беспокоился о городских запасах пропана — или, лучше, их отсутствии. Это дело он решит, когда возникнет насущная необходимость.

— О'кей, друзья, я понимаю, вам не меньше, чем мне не терпится убраться отсюда, поэтому давайте перейдем к следующему вопросу. Я считаю, мы должны официально утвердить Пита нашим шефом полиции, пока что временно.

— Конечно, а почему бы и нет? — произнес Энди, утомлено так произнес.

— Если возражений нет, — продолжил Большой Джим. — Объявляю голосование.

Они проголосовали так, как ему хотелось.

Проголосовали как всегда.
7

Джуниор сидел на крыльце большого дома Ренни на Милл-Стрит, когда на подъездной аллее вспыхнули фары отцовского «Хаммера». Джуниор был впеолне спокоен. Боль в голову не возвращалась. Энджи и Доди лежали спрятанными в кладовке Маккейнов, там с ними все будет хорошо — по крайней мере, какое-то время. Украденные им деньги вновь вернулись в отцовский сейф. В кармане у него грелся подаренный ему отцом на восемнадцатилетие пистолет 38-го калибра с инкрустированной перламутровой рукояткой. Теперь он может и поболтать со своим отцом. Джуниор внимательно выслушает, что ему скажет Король Не Надо Наличности. Если он ощутит, что отец знает, что наделал его сын, — ему это не казалось возможным, а впрочем, отец всегда знает так много — Джуниор его застрелит. А потом развернет револьвер против себя. Потому что ему некуда убегать, сейчас некуда. А может, и завтра тоже. На обратной дороге домой он немного задержался на городской площади, послушал, о чем там говорят люди. То, о чем там говорилось, звучало безумно, но большое зарево на южном горизонте — и чуть меньшее на юго-западном, где 117-то шоссе вело в Касл Рок — подтверждало, что в эту ночь безумие обращалось правдой.

Дверца джипа приоткрылась и захлопнулась. Отец подошел к нему, размахивая портфелем. На вид он не казался подозрительным, сердитым или осмотрительным. Не произнеся ни слова, он сел на ступеньку рядом с Джуниором. И тогда, захватив сына этим жестом неожиданно, положил юноше ладонь на шею и ласково похлопал.

— Ты слышал? — спросил.

— Кое-что, — ответил Джуниор. — Правда, я не понимаю.

— Никто не понимает. Думаю, впереди у нас несколько трудных дней, пока все не разрешится. И мне нужно тебя кое о чем попросить.

— О чем? — пальцы Джуниора сжали рукоятку пистолета.

— Ты сможешь принять участие? Ты со своими друзьями? С Фрэнки? С Картером и тем парнем, Ширлзом?

Джуниор молчал, ожидая. Что еще там за херня?

— Теперь шефом стал Питер Рендольф. Ему нужны несколько человек для пополнения штата полиции. Надежных людей. Ты не против послужить помощником, пока не закончится эта хреноверть?

Джуниор едва удержался, чтобы не разразиться хохотом. Триумфальным хохотом. Или, скорее, сразу и радостным и победным. Рука Большого Джима все еще лежала у него на затылке. Не давила. Не угнетала. Чуть ли не… гладила.

Джуниор отпустил рукоятку пистолета в кармане. Он осознал, что ему все еще пруха — ему везет так, как никогда не везло.

Сегодня он убил двух девушек, которых знал с самого детства.

А завтра он станет городским полицейским.

— Конечно, отец, — сказал он. — Если мы тебе нужны, мы готовы.

И впервые за последние четыре года (а, вероятно, и больше) он поцеловал отца в щеку.

0

11

Молитвы
1

Барби и Джулия Шамвей недолго говорили — не было о чем. Барби мысленно заметил, что, кроме их, машин на дороге больше нет, но за городом в большинстве окон фермерских домов горит свет. Здесь, на выселках, где хозяева всегда должны делать какую-то спешную работу, никто не возлагал больших надежд на Энергокомпанию Западного Мэна, и поэтому генераторы имели почти все. Проезжая мимо радиобашни РНГХ, они увидели пару красных огоньков, которые, как всегда, проблескивали на ее верхушке. Электрифицированный крест на фасаде небольшого здания студии горел также — белый лучезарный маяк посреди тьмы. А выше него по небу, также как и обычно, с экстравагантной щедростью были рассыпаны звезды, бесконечное сияние энергии, которое не нуждалось в генераторе.

— Я иногда выбираюсь сюда на рыбалку, — произнес Барби. — Здесь спокойно.

— Ну и как, успешно?

— Рыбы полно, но в воздухе иногда так смердит, словно грязным бельем, что не доведи Господи. То ли удобрениями, то ли еще чем-то, но я так ни разу и не отважился отведать выловленной рыбы.

— Это не удобрения — это чистое дерьмо. Известное также как запах лицемерия.

— Извините?

Она показала на темный силуэт, который врезался шпилем в звездное небо.

— Церковь Святого Христа-Спасителя. Они владеют этой станцией РНГХ, которую мы проехали. Ее еще называют «Радио Иисус», слышали?

— Конечно, я обратил внимание на этот шпиль, — пожал он плечами. — И станцию эту знаю. На нее тяжело не натолкнуться, если живешь здесь и имеешь радиоприемник. Фундаменталисты?

— По сравнению с ними, консервативные баптисты просто пушистики. Сама я хожу в Конго. Потому что не перевариваю Лестера Коггинса, все эти «ха-ха-ха, вот вы попадете в ад, а мы нет», и всякое тому подобное. Кому шелком, а кому волком, вот так. Хотя мне всегда было интересно, откуда у них есть возможность содержать такую мощную, пятидесятикиловаттную радиостанцию.

— Благотворительные пожертвования.

— Мне, наверняка, следовало бы порасспрашивать Джима Ренни, — хмыкнула она. — Он у них дьякон.

Джулии принадлежал чистенький «Приус-Гибрид», автомобиль, который, по мнению Барби, не был к лицу хозяйке чисто республиканской газеты (впрочем, полностью достойный прихожанки Первой Конгрегационной церкви). Но машина ехала почти бесшумно, и радио работало. Единственное что здесь, на западной окраине города, сигнал «Радио Иисуса» был таким мощным, что глушил почти все другое на Fm-частотах. В эту ночь они передавали какую-то ханжескую говно-музыку, от которой Барби ломило голову. Звучало это так, словно польку с сольным аккордеоном чешет какой-то оркестр страдающих от бубонной чумы.

— Почему бы вам не поискать что-то на средних волнах? — попросила она.

Он начал крутить настройку, натыкаясь лишь на пустословное ночное краснобайство, пока в конце шкалы не натолкнулся на какую-то спортивную станцию. Здесь он услышал, что перед плейофф-матчем «Маринерз»[105] и «Рэд Сокс» на их стадионе Фэнвей-Парк в Бостоне была объявлена минута молчания в память о жертвах того, что диктор назвал «коллизией в Западном Мэне».

— Коллизия, — произнесла Джулия. — Термин, вероятно, характерный именно для спортивного комментатора, хотя не так уже и много я их слышала. Можете его выключить.

Где-то через милю после того, как они проехали церковь, сквозь деревья начал проблескивать свет. За очередным поворотом дороги они въехали прямо в ослепительное сияние прожекторов, которые размером были похожи на премьерные «солнца» в Голливуде. Два были нацелены в их сторону, еще пара — прямо вверх. Рельефно выступала каждая колдобина на шоссе. Худыми призраками казались стволы берез. Барби охватило чувство, будто они въезжают прямехонько в какой-то фильм-нуар конца 1940-х.

— Стоп, стоп, стоп, — вскрикнул он. — Ближе не надо. Выглядит так, словно там ничего нет, но поверьте мне, оно там есть. И оно может моментально уничтожить всю электронику вашего автомобильчика, если еще чего-нибудь худшего не наделает.

Остановившись, они вышли из машины. Немного постояли перед ее капотом, жмурясь от ослепительного света. Джулия подняла руку, прикрывая глаза.

Сразу позади прожекторов стояли нос к носу два военного фургона с коричневыми тентами. В дополнение к этому, по дороге были расставлены козлы, их лапы были закреплены мешками с песком. В темноте равномерно гудели двигатели — не один генератор, а несколько. Барби заметил толстые электрокабели, которые змеями ползли от прожекторов в лес, где за деревьями тлели другие огоньки.

— Они хотят осветить весь периметр, — сказал он и покрутил поднятым вверх пальцем, как бейсбольный судья, который сигнализирует чью-то победу. — Прожектора вокруг всего города, осветить здесь все насквозь и вверху!

— А зачем вверху?

— Чтобы предупредить об угрозе для воздушного движения. Если кого-то вдруг сюда занесет. Думаю, сейчас они больше всего переживают за это. Но завтра воздушное пространство над Миллом будет запечатано не хуже, чем денежный мешок Дяди Скруджа.

В полосах тьмы по бокам прожекторов, однако, видимые в их отражениях, стояли с полдесятка вооруженных солдат в парадной стойке «вольно», спинами к периметру. Наверняка они услышали приближение автомобиля, как тихо бы он не гудел, однако никто не оглянулся в их сторону.

— Эй, ребята! — позвала Джулия.

Никто не обернулся. Барби от них этого и не ожидал (перед выездом, Джулия рассказала ему, что услышала от полковника Кокса), но должен был попробовать. А поскольку он знал толк в знаках различия, то и знал, как именно это сделать. Здешним шоу руководят сухопутные войска — участие Кокса подсказывало ему такое умозаключение, — однако эти ребята не принадлежали к ним.

— Эй, морпехи![106] — позвал он.

Безрезультатно. Барби подошел поближе. Он уже заметил темную горизонтальную полосу, которая повисла в воздухе над дорогой, но пока что игнорировал ее. Его больше интересовали люди, которые охраняли барьер. Или Купол. Шамвей рассказала ему, что Кокс называл эту штуку Куполом.

— Как-то удивительно видеть разведчиков из Корпуса морской пехоты дома, в Штатах, — произнес он, подходя ближе. — Все спецоперации в Афганистане уже завершены, так надо понимать?

Безрезультатно. Он подошел еще ближе. Ему казалось, гравий под его подошвами так громко скрипит, что даже эхо идет.

— Я слышал, в вашей бригаде очень много кошечек. Уже легче. Если бы здешняя ситуация выглядела бы на самом деле плохо, сюда бы наверняка прислали рейнджеров[107].

— Дрочило, — пробурчал кто-то из них.

Не очень значительный успех, но Барби повеселел.

— Бросьте, ребята, бросьте и давайте покалякаем.

Опять безрезультатно. А он уже стоял, чуть ли не вплотную к барьеру (или Куполу). Кожа у него не покрылась пупырышками и волосы не встали торчком на затылке, но он знал, что эта штука совсем рядом. Он ощущал ее.

И даже видел: полоса висела в воздухе. Ему не ясно было, какого цвета она окажется при дневном свете, хотя он и догадывался, что красного, цвета опасности. Нарисована она была аэрозольной краской, и он мог поспорить на все содержимое своего банковского счета (сейчас там лежало где-то чуть больше пяти тысяч долларов), что идет она вокруг всего барьера.

«Как петля на мешке», — промелькнула мысль.

Сжав кулак, он постучал со своей стороны по полосе, вновь услышав тот самый звук, словно по стеклу. Один из дежурных-морпехов аж подскочил.

— Не думаю, что следует… — начала Джулия.

Барби ее проигнорировал. Его уже начало это бесить. Злость, которая весь день скапливалась в глубине души, получила, наконец, свой шанс. Он понимал, что не следует задрачивать этих ребят, они всего лишь пешки, но удержаться было не под силу.

— Эй, морпехи! Выручайте братана.

— Кончай, чувак.

Хоть тот, кто это сказал, даже не оглянулся, Барби понял, что именно он начальник этой веселой кампании. Знакомая интонация, он сам когда-то такой пользовался. Неоднократно.

— У нас приказ, и лучше ты нас выручи. В другом месте, в другое время я радушно угостил бы тебя пивом или надрал сраку. Но не здесь и не в эту ночь. Что на это скажешь?

— Скажу: хорошо, — ответил Барби. — Однако, поскольку мы по разные стороны общей проблемы, мне от этого не очень радостно. — Он обратился к Джулии. — Где ваш телефон?

— Вам бы и собственный не помешал, — продемонстрировала она ему телефон. — За ними будущее.

— У меня был, — ответил Барби. — Купил дешевку на распродаже. Почти не пользовался. Оставил в ящике, когда пытался удрать из этого городка. Он там и сейчас должен лежать.

Она вручила ему телефонную трубку.

— Номер набирайте сами. Мне надо работать. — Повысив голос, чтобы ее услышали застывшие в тени прожекторного сияния солдаты, она сказала: — Я издатель местной газеты, и хочу снять несколько кадров. — И дальше продолжила еще громче: — Особенно мне пригодятся снимки, где солдаты стоят, повернувшись спинами к городу, находящемуся в затруднительном положении.

— Мэм, я вам не рекомендовал бы этого делать, — откликнулся их командир, коренастый парень с широкими плечами.

— Остановите меня, — предложила она.

— Думаю, вы и сами знаете, что мы не можем этого сделать, — ответил он. — А стоим мы к вам спинами, потому что таков приказ.

— Господин командир, — крикнула она. — Скрутите в трубочку ваши приказы, нагнитесь и засуньте их себе туда, где очень скверное качество воздуха.

В ослепительном свете Барби увидел дивное зрелище: губы ее превратились в сплошную жесткую, безжалостную черточку, а из глаз брызнули слезы.

Пока Барби набирал номер с загадочным кодом, она начала снимать.

Вспышки фотокамеры выглядели тускловато, по сравнению с запитанными от генераторов прожекторами, но Барби заметил, что солдаты вздрагивают с каждым ее кликом. «Наверняка им хотелось бы, чтобы на снимках не было видно их знаков различия», — подумал он.
2

Полковник Армии США Джеймс О. Кокс говорил, что в десять тридцать будет сидеть, держа руку на телефоне. Джулия с Барби приехали чуть позже, и Барби набрал номер где-то в двадцать минут одиннадцатого, однако Кокс, наверное, действительно не убирал руку с аппарата, потому что не успел телефон выдать и половину первого гудка, как бывший командир Барби отозвался.

— Алло, Кен слушает.

Хотя раздражение не покинуло Барби, он все равно рассмеялся.

— Конечно, сэр. А я тот самый сученок, который продолжает встревать во всякие веселые аферы.

Кокс тоже засмеялся, думая, вне всяких сомнений, что начало у них выходит хорошее.

— Как вы там, капитан Барбара?

— Я в порядке, сэр. Но, со всем моим уважением, сейчас я просто Дейл Барбара. Единственное, над чем я теперь могу капитанствовать, это гриль и глубокие сковородки в местном ресторане, к тому же у меня нет сейчас настроения болтать. Я взволнован, сэр, а поскольку вижу перед собой спины целой стаи дрочил-морпехов, которые всячески избегают того, чтобы повернуться и посмотреть мне прямо в глаза, я также еще и весьма возмущен.

— Понимаю. Однако и вы должны кое-что понять, взглянув на это с моей стороны. Если бы те вояки могли чем-то помочь или же положить конец этой ситуации, вы видели бы их лица, а не сраки. Верите мне?

— Я слышу вас, сэр.

На ответ это было мало похоже.

Джулия все еще снимала. Барби отодвинулся на край дороги. Отсюда он рассмотрел за фургонами большую палатку и еще одну, поменьше — наверно, там была столовая, а также заполненную машинами стоянку. Спецподразделения расположились здесь лагерем, а еще более многочисленные лагеря, наверняка, расположены там, где из города ведут 119-е и 117-е шоссе. Итак, это надолго. Его сердце заныло.

— Та газетчица рядом? — спросил Кокс.

— Она здесь. Снимает. И еще, сэр, полная открытость: все, что вы мне скажете, я перескажу ей. Сейчас я на этой стороне.

Джулия прекратила свое занятие и послала Барби улыбку.

— Понятно, капитан.

— Сэр, обращаясь ко мне таким образом, вы не заработаете себе никаких очков.

— Хорошо, пусть будет просто Барби. Так лучше?

— Да, сэр.

— А что касается того, что именно леди захочет опубликовать… ради блага жителей вашего городка, я надеюсь, у нее хватит чувства меры.

— Думаю, да.

— Но если она будет высылать свои снимки по электронной почте на эту сторону — в какие-нибудь новостные службы или, скажем, в «Нью-Йорк Таймс» — с интернетом у вас может случиться то же самое, что и с телефонными кабелями.

— Сэр, это довольно говенная игра…

— Решения принимаются людьми выше моего уровня зарплаты. Я лишь ретранслятор.

Барби вздохнул.

— Я ей скажу.

— Что вы мне скажете? — спросила Джулия.

— Если вы будете стараться передать куда-то ваши снимки, они могут целый город лишить доступа к интернету.

Джулия показала рукой жест, который у Барби слабо ассоциировался с симпатичными леди республиканских убеждений. Он вновь вернулся к телефонному разговору.

— Как много вы мне расскажете?

— Все, что сам знаю, — ответил Кокс.

— Благодарю, сэр.

Хотя у Барби были большие сомнения в отношении искренности Кокса по всем вопросам. Вояки никогда не рассказывают всего, что знают. Или, как им кажется, что знают.

— Мы называем эту вещь Куполом, — сказал Кокс. — Но это не Купол. Во всяком случае, оно нам таким не кажется. Мы считаем, что это такая капсула, стенки которой точно совпадают с границами города. Говоря точно, я именно это имею в виду.

— А вам известно, насколько эта вещь высока?

— Похоже, что поднимается она на сорок семь тысяч футов с небольшим[108]. Нам не известно, верхушка у нее круглая или плоская. Пока что, по крайней мере.

Барби промолчал. От удивления.

— А что касается размеров вглубь… неизвестно. Сейчас нам лишь известно, что глубже сотни футов. Это та глубина, до которой уже дорылись на границе между Честер Миллом и тем поселением, которое лежит на север от вашего города.

— ТР-90, - собственный голос показался Барби каким-то бесцветным, апатическим.

— Между прочим, мы начали в гравийном карьере, который уже имел футов сорок глубины или около того. Я видел спектрограммы, от которых разум закипает. Длинные пласты метаморфической породы разрезаны прямо насквозь. Пропасти нет, но можно заметить сдвиг там, где немного опустилась северная часть геологического пласта. Мы проверили сейсмографические записи метеостанции в Портленде, и вот что. В одиннадцать сорок четыре утра был зафиксирован толчок, 2,1 балла по шкале Рихтера. И вот тогда-то это и случилось.

— Чудесно, — заметил Барби, надеясь, что прозвучало это саркастически, но чувство шока, ошеломления не позволяли ему быть в этом уверенным.

— Все это еще не окончательные данные, но убедительные. Конечно, изучение проблемы только началось, но уже сейчас похоже на то, что вглубь эта штука идет на столько же, насколько и вверх. И, если высота у нее пять миль…

— Как вы это узнали? Радаром?

— Отнюдь. Эту вещь не видно на радаре. Нет способа ее опознать, пока на нее не натолкнешься, или пока не приблизишься вплотную. Человеческие жертвы, когда она устанавливалась, оказались удивительно скромными, но мертвых птиц вдоль контура до черта. И внутри, и снаружи.

— Я знаю. Я их видел. — Джулия уже закончила свои съемки и стояла рядом, слушая, что говорит Барби. — И как вы узнали о высоте. Лазеры?

— Нет, они тоже проходят насквозь. Мы использовали ракеты с холостыми боеголовками. С четырех дня из Бангора начали совершать регулярные вылеты «Ф-15А»[109]. Удивительно, что вы их не слышали.

— Я, может, и слышал что-то такое, — произнес Барби, — но мой мозг был занят другим… Самолетом. Лесовозом. Людьми, которые погибли на шоссе 117. Теми удивительно скромными человеческими жертвами.

— Они рикошетили и рикошетили… и тогда, выше сорока семи тысяч футов — вжик-вжик! — начали пролететь. Между нами говоря, я даже удивлен, что мы не потеряли никого из наших акробатов-летчиков.

— А они уже пролетали над этой штукой?

— Менее двух часов назад. Миссия прошла успешно.

— Кто это сделал, полковник?

— Мы не знаем.

— Это наши? Это какой-то научный эксперимент вышел не тем боком? Или это, Господи спаси, какое-то испытание? Вы обещали мне правду. Вы задолжали правду этому городу. Люди здесь уже очень напуганы.

— Понимаю. Но мы здесь ни при чем.

— А разве вы сказали бы, если бы это было не так?

Кокс поколебался. Когда он заговорил снова, голос его звучал тише.

— У меня есть надежные источники в моем департаменте. Кто-то только перданёт в Службе безопасности, а нам уже слышно. То же самое в отношении Девятой Группы в Ленгли[110] и пары других контор, о которых вы никогда даже и не слышали.

Вполне вероятно, что Кокс говорил правду. Однако не менее возможным было и противоположное. Он полностью отвечал собственному призванию, наконец; если бы его поставили дежурным здесь, среди холодной осенней тьмы в строю этих дрочил-морпехов, Кокс точно так же стоял бы спиной к городу. Ему бы это не нравилось, но приказ есть приказ.

— Есть ли надежда, что это какой-то природный феномен? — спросил Барби.

— Такой, который полностью повторяет контуры города? Каждый поворот и каждую сраную щелку? Как вы думаете?

— Мое дело спрашивать. Эта штука проницаема? Вы знаете?

— Вода проникает, — сказал Кокс, — хотя и понемногу.

— Как такое может быть?

Впрочем, он сам видел, как удивительно ведет себя вода; вместе с Джендроном они это видели.

— Откуда нам знать? — в голосе Кокса послышалось раздражение. — Мы работаем с этим всего лишь каких-то двенадцать часов, даже меньше. Здесь так радовались, так хлопали друг друга по плечам, когда только вычислили, на какую высоту эта вещь поднимается. Со временем и что-то новое прояснится, но пока что мы просто не знаем.

— А воздух?

— Воздух проникает лучше. Мы установили пункт мониторинга там, где ваш город граничит… ммм… — Барби расслышал шелест бумаг, — с Харлоу. Там уже провели, как они это называют, «продувочные тесты». Думаю, так измеряется соотношения между количеством того воздуха, который проникает, и того, что отскакивает. В любом случае, воздух проходит, и намного лучше воды, хотя научные работники говорят, что все равно не полностью. Это очень сильно повлияет на вашу погоду, друг, хотя пока что никто не в состоянии сказать, в какую сторону. Черт, возможно, Честер Милл превратится в Палм Спрингс[111], - рассмеялся он, однако довольно натянуто.

— А твердые частички? — Барби подумал, что ответ на этот вопрос ему известен.

— Вообще никак, — возразил Кокс. — Твердые частички не проникают. По крайней мере, нам так кажется. И, несомненно, вам следует знать, что так происходит в обоих направлениях. Если твердые частички не проходят внутрь, не выходят они и наружу. Это означает, что автомобильные выхлопы…

— Тут некуда далеко ездить. От края до края Честер Милл разрастается разве что на четверть мили. А по диагонали… — он глянул на Джулию.

— Семь. Не больше, — подсказала она.

Кокс продолжал.

— А еще у нас не думают, что выбросы мазутных обогревателей будут представлять большую проблему. Думаю, в городе каждый имеет хорошую и дорогую отопительную систему такого типа — в Саудовской Аравии в эти дни все машины ездят с наклейками на бамперах, где написано «Сердцем я с Новой Англией», — но современные мазутные обогреватели нуждаются в электричестве для обеспечения регулярной искры зажигания. С запасами горючего у вас должно все обстоять благополучно, поскольку отопительный сезон еще не начинался, хотя у нас считают, что много пользы оно вам не принесет. В продолжительном измерении, то есть, принимая во внимание загрязнение воздуха.

— Вы так думаете? Приезжайте сюда, когда здесь около тридцати ниже нуля и ветер дует так, что… — на мгновение он замолчал. — А ветер будет дуть?

— Нам это неизвестно, — сказал Кокс. — Спросите у меня завтра, и тогда, возможно, у меня появятся, по крайней мере, хоть какие-то теоретические соображения.

— Мы можем палить дрова, — сказала Джулия. — Передайте ему.

— Мисс Шамвей говорит, что мы можем палить дрова.

— Там у вас люди должны быть осторожными с этим, капитан Барбара… Барби. Конечно, деревьев у вас более чем достаточно и никакого электричества не нужно для ее зажигания и поддержания горения, но горение дров производит сажу. Черт пробери, производит канцерогены.

— Отопительный сезон здесь начинается… — Барби посмотрел на Джулию.

— Пятнадцатого ноября, — подсказала она. — Около этого.

— Мисс Шамвей говорит, что в середине ноября. Итак, пообещайте мне, что вы еще до того времени решите эту проблему.

— Я могу сказать только, что мы будем работать над этим, как бешеные. Сейчас мне нужно завершать наш разговор. Ученые — по крайней мере, те, которых мы уже успели подключить — все соглашаются с мнением, что мы имеем дело с каким-то силовым полем…

— Прямо тебе «Стар Трюк», — произнес Барби. — Телепортируй меня, Снотти[112].

— Извиняюсь?

— Да ерунда. Продолжайте, сэр.

— Они все соглашаются с тем, что силовое поле возникло не само по себе. Его должно генерировать что-то рядом или в его центре. Наши ребята думают, что центр — это самое вероятное. «Это как рукоятка зонтика» — так один из них высказался.

— Вы считаете, что это работа кого-то внутри?

— Мы не исключаем такую возможность. Но, на наше счастье, в городе мы имеем отмеченного наградами офицера…

«Бывшего, — подумал Барби. — А награды ушли на дно Мексиканского залива полтора года назад». Однако, похоже, что срок его службы продлен, нравится это ему самому, или нет. Гастроли продлены по требованию публики, как это говорят.

— …чьей специализацией в Ираке была охота на фабрики по производству взрывчатки Аль-Каиды. Их обнаружение и ликвидация.

Итак, просто какой-то генератор. Ему припомнились все эти генераторы, мимо которых они проехали, добираясь сюда с Джулией Шамвей, те, что гудели в темноте, вырабатывая тепло и свет. Пожирая ради этого пропан. Он осознал, что теперь пропан и аккумуляторы, даже больше чем еда, становятся в Честер Милле золотым стандартом. Однако он понимал: люди однозначно будут жечь дрова. Когда похолодает и закончится пропан, они будут сжигать много дров. Стволы, веточки и сучья. И им будут до сраки все эти канцерогены.

— Этот генератор едва ли похож на те, которые работают этой ночью в вашем закоулке нашего мира, — произнес Кокс. — Машина, которая способна создавать такое… мы не знаем, на что она может быть похожа или кто ее мог построить.

— Но наш Дядюшка Сэм желает такую машинку себе, — подхватил Барби. Телефон в его руке мог вот-вот треснуть, так крепко он его сжимал. — И это является приоритетной задачей, не так ли? Сэр? Потому что такая машинка способна изменить мир. Жители этого города — вопрос абсолютно второстепенный. Фактически, второстепенные потери.

— Ох, только не надо мелодраматизма, — отрезал Кокс. — В данном случае наши интересы совпадают. Найдите генератор, если он там находится. Отыщите его, как вы разыскивали фабрики по производству взрывчатки, и заставьте его перестать работать. Вот и конец проблеме.

— Если он здесь есть.

— Если он там, значит все о'кей. Вы попробуете?

— А разве у меня есть выбор?

— Мне так не кажется, но я кадровый военный. Для нас свободы выбора не существует.

— Кен, это реально какие-то сраные противопожарные учения.

Кокс не спешил с ответом. Хотя на той стороне линии застыла тишина (не считая едва слышного гудения, которое могло указывать на то, что разговор записывается), Барби почти физически ощущал, как тот размышляет. Наконец он произнес:

— Так и есть, но тебе же, сученок, всегда достается самое пахучее дерьмо.

Барби рассмеялся. Не было сил удержаться.
3

На обратном пути, когда они уже проезжали мимо Церкви Святого Христа-Спасителя, Барби обернулся к Джулии. В свете огоньков приборной панели его лицо имело вид усталый и серьезный.

— Я вас не буду убеждать, что надо молчать обо всем, — произнес он. — Но надеюсь, что об одной вещи вы информацию попридержите.

— О генераторе, который якобы есть, а может, его и нет в городе.

Она убрала одну руку с руля, потянулась позади себя и погладила по голове Гореса, лаская, утешая пса для собственного успокоения.

— Да.

— Потому что если существует машинка, которая генерирует поле — создает Купол вашего полковника — значит, кто-то её и охраняет. Кто-то здесь.

— Кокс этого не говорил, но я уверен, он имел это в виду.

— Я об этом не буду распространяться. И не буду рассылать майлы с какими-то ни было фото.

— Хорошо.

— Да и в любом случае они должны сначала появиться в «Демократе», черт меня побери. — Джулия продолжала гладить собаку. Водители, которые управляют одной рукой, всегда заставляли нервничать Барби, но не в этот вечер. На всю Малую Суку и шоссе 119 они были одинешеньки. — А еще я понимаю, что иногда общественное благо важнее классного газетного материала. В отличие от «Нью-Йорк Таймс».

— Да уж, — откликнулся Барби.

— И если вы найдете этот генератор, мне не придется слишком долго ходить на закупки в «Фуд-Сити». Терпеть не могу это место. — А дальше как-то взволнованно: — Как вы думаете, там будет открыто завтра утром?

— Мне кажется, да. Люди по обыкновению медленно осознают новые реалии, когда старые заканчиваются внезапно.

— Думаю, мне надо будет все-таки туда пойти и скупиться, — произнесла она задумчиво.

— Если встретите там Рози Твичел, передайте ей привет. Она наверняка будет там со своим верным Энсоном Вилером, — припомнив свои недавние советы Рози, он произнес: — Мясо, мясо, мясо.

— Извините?

— Имеете ли вы у себя дома генератор…

— Конечно, имею, я живу над редакцией. Не какие-то там апартаменты, просто уютная квартира. Этот генератор подарил мне снижение налогов[113], - гордо объяснила она.

— Тогда покупайте мясо. Мясо и консервы, рыбу и мясо.

Она призадумалась. Центр города был уже рядом. Там теперь горело намного меньше огней, чем обыкновенно, но все равно много. «Долго ли это будет продолжаться?» — загадывал мысленно Барби. И тогда Джулия спросила:

— А ваш полковник не предложил никаких подсказок, каким образом найти этот генератор?

— Ничегошеньки, — ответил Барби. — Искать подобное дерьмо, такой была когда-то моя работа. Ему это хорошо известно. — Он помолчал, и тогда сам спросил: — Как вы думаете, не завалялся ли где-то в городе счетчик Гейгера?

— Я даже знаю, где именно. В цокольном помещении горсовета. Точнее, под ним. Там находится старое противоатомное бомбоубежище.

— Вы надо мной смеетесь!

— Черта с два, Шерлок, — расхохоталась она. — Я делала статью об этом три года назад. Снимал Пит Фримэн. В цоколе, там большая комната заседаний и маленькая кухня. А из кухни к хранилищу ведет несколько ступенек. Довольно большое помещение. Построено оно было впятидесятых, когда огромные средства закапывались в землю, что едва не загнало нас к чертям в ад.

— «На берегу»[114], - произнес Барби.

— Эй, принимаю вашу ставку и повышаю ее: «Горе тебе, Вавилон»[115]. Весьма депрессивная местность. На снимках Пита напоминает фюрербункер перед самым концом. Там есть что-то наподобие кладовки — полки и полки консервов — и с полдюжины топчанов. И какое-то оборудование, поставленное правительством. Включая счетчик Гейгера.

— Пища в жестянках, наверняка, прибавила во вкусе за пятьдесят лет.

— На самом деле они заменяют консервы время от времени. Там даже есть маленький генератор, который приобрели после одиннадцатого августа. Просмотрите городские отчеты и увидите, что каждые четыре года или около того выделяются средства на приобретение чего-то для хранилища. Когда-то было по триста долларов. Теперь шестьсот. Итак, счетчик Гейгера вы уже себе нашли. — Она кинула на него взгляд. — Конечно, Джеймс Ренни рассматривает все вещи, которые находятся в городском совете, как свои собственные, от чердака до бомбоубежища, и потому он захочет знать, зачем вам вдруг понадобился счетчик.

— Большой Джим Ренни ничего об этом не будет знать, — ответил Барби.

Она оставила это замечание без комментариев.

— Хотите со мной в редакцию? Посмотреть выступление Президента, пока я буду верстать газету? Работа, могу вас уверить, будет быстрая и грязная. Одна статья, полдесятка фотографий для местного употребления, и никакой рекламы осенней распродажи в Бэрпи.

Барби взвесил предложение. Завтра у него много дел, и не только стряпня, а и много других вопросов. С другой стороны, если он сейчас вернется в свое помещение над аптекой, разве он сможет заснуть?

— Хорошо. К тому же, возможно, мне не следовало было бы об этом говорить, но у меня незаурядный талант офис-боя. И еще я могу варить бешеный кофе.

— Мистер, вы приняты, — она подняла с руля правую руку, и Барби хлопнул ей по ладони.

— Можно мне задать вам еще один вопрос? Абсолютно не для публикации.

— Конечно, — сказал он.

— Этот фантастический генератор. Вы верите, что найдете его?

Пока она припарковывалась перед фасадом редакции «Демократа», Барби взвешивал шансы.

— Нет, — наконец ответил он. — Это было бы очень легко.

Она вздохнула и кивнула. И тогда схватила его за пальцы.

— Как вы думаете, вам поможет, если я буду молиться за ваш успех?

— Не помешает, — согласился Барби.
4

В День Купола в Честер Милле существовало только две церкви; и обе поставляли протестантский набор товаров (хотя и в очень разных упаковках). Здешние католики посещали храм Пресвятой Девы в Чистых Источниках в Моттоне, а около десятка городских евреев, когда испытывали потребность в духовном утешении, ездили в синагогу Бет Шалом в Касл Роке. Когда-то в городе была также Унитарианская церковь[116], но пришла в упадок за неимением прихожан в конце восьмидесятых. Да и еще к тому же все сходились во мнении, что это было не церковь, а какой-то хипповый сумасшедший дом, теперь в ее здании находился магазин «Новые & Подержанные книги».

Оба действующих в Честер Милле пастора в тот вечер находились, как любил выражаться Большой Джим Ренни, в «смиренном состоянии», но тональности их молитв, ход мыслей и желания очень отличались.

Преподобная Пайпер Либби, которая проповедовала своей пастве с кафедры Первой Конгрегационной церкви, больше не верила в Бога, хотя не делилась этим фактом со своими собратьями. Напротив, вера Лестера Коггинса достигла уровня святого мученичества или безумия (впрочем, это те два слова, которые, наверняка, означают одно явление).

Преподобная Либби, все в той же субботней одежде, в которой она работала у себя во дворе — и все еще беспримерно красивая в свои сорок пять, чтобы симпатично в ней выглядеть, — стояла перед алтарем на коленях почти в сплошной тьме (в Конго не было генератора), а позади нее расположился Кловер, ее немецкая овчарка, пес лежал с понурыми глазами, воткнув нос себе в лапы.

— Эй, Неотмирасего, — воззвала Пайпер. Неотмирасегодняшним она начала называть Бога с недавних пор. В начале осени она имела для него другое имя — Большой Возможный. А летом он был Всемогущим Возможным. Ей нравилось это имя, в нем чувствовалось что-то звонкое. — Ты знаешь, что со мной творилось… Конечно, должно быть, я Тебе уже этим полные уши натолкала, но сегодня я здесь не для того, чтобы вновь толочь о том же сам. Наверняка, Тебе от этого только легче.

Она вздохнула.

— У нас тут творится такой беспорядок, Друг. Надеюсь, хоть Ты понимаешь, что здесь творится, потому что сама я отнюдь. Но мы оба знаем, что завтра в этом помещении будет полно людей, которые будут искать, как заведено, небесной поддержки в катастрофическом несчастье.

Тишина стояла в церкви, тишина во дворе. «Волшебная тишина», как говорили в старых фильмах. И разве она хоть когда-нибудь слышала такую странную тишину в Милле, да еще и в субботний вечер? Ни машин на улицах, ни звука басов какого-либо очередного бэнда, который прибыл поиграть в «Диппере» (ПРЯМО ИЗ БОСТОНА! — как всегда писалось в рекламе).

— Я не буду просить Тебя проявить Твою волю, потому что не верю больше, что у Тебя на самом деле есть воля. Но на всякий случай, если Ты, наконец, где-то там действительно существуешь — вероятность такая есть, и я более чем рада это признавать, — прошу Тебя, помоги мне сказать им что-то поддерживающее. Надежда не на небесах, надежда здесь, на земле. Потому что…

Ее не удивили собственные слезы. В последнее время она частенько рыдала вслух, хотя всегда делала это в одиночестве. Жители Новой Англии весьма неодобрительно относятся к слезам у проповедников и политиков.

Кловер, чувствуя ее отчаяние, и сам заскулил. Пайпер на него шикнула и вновь обернулась к алтарю. Крест на нем часто направлял ее мысли к бантику-логотипу «Шевроле», товарному знаку, который родился сто лет тому назад, потому что один парень случайно заметил его в узоре обоев какого-то парижского отеля, и он ему понравился. Чтобы считать такие символы божественными, наверняка, надо быть безумным.

Тем временем она упрямо продолжала:

— Потому что я уверена, Ты сам знаешь, земля — единственное, что мы имеем. Это то, в чем мы уверены. Я хочу помочь моим людям. Это моя работа, и я все еще желаю ее делать. Надеясь, что Ты там все-таки есть и Тебе это не безразлично — сомнительные надежды, должна признать, — прошу, помоги мне, пожалуйста. Аминь.

Она встала. Фонарика у нее не было, но ей не составляло проблемы выйти отсюда во двор, ни на что, не натолкнувшись, не ударив обо что-нибудь колено. Она знала это помещение от ступеньки до ступеньки, от первой дощечки до последней. И любила его. Она не обманывала себя в отношении отсутствия в ней веры и присутствия упрямой любви к самой идее Бога.

— Идем, Клов. Через полчаса будет Президент. Еще один Большой Неотмирасегодняшний. Мы его послушаем в машине по радио.

Кловер, не проникаясь вопросами веры, послушно последовал вслед за ней.
5

Вдалеке, на Малой Суке (которую прихожане Святого Спасителя всегда называли дорогой номер три), происходило действие намного более динамичное, и при ярком свете. Дом богослужения Лестера Коггинса обслуживал генератор, к тому же почти новенький, даже транспортные ярлыки еще не отклеились с его ярко оранжевого бока. Генератор стоял в собственном сарайчике, тоже выкрашенном оранжевым, рядом со складом позади церкви.

Пятидесятилетний Лестер находился в такой прекрасной форме — благодаря фамильным генам и собственным напряженным усилиям по поддержанию порядка в храме собственного тела, — что выглядел лет на тридцать пять (этому также способствовали рассудительно применяемые средства «Только для мужнин»[117]). В этот вечер на нем были только спортивные шорты, по правой брючине которых шла надпись прописными буквами «Oral Roberts Golden Eagles»[118], и почти каждая мышца на его теле была рельефной.

Во время служб (они происходили пять раз в неделю) Лестер не чуждался стиля телепроповедников, провозглашая молитвы таким экстатически вибрирующим голосом, что титул Главнокомандующего в его исполнении звучал, словно пропущенный сквозь форсированную педаль вау-вау[119]: не Бог, а в-в-огх! В своих частных молитвах он иногда, сам того не замечая, также скатывался на эти модуляции. Но, когда бывал глубоко встревоженным, когда имел срочную потребность посоветоваться с Богом Моисея и Авраама, с тем Им, который ходил в столбе дыма днем и в столбе огня ночью, Лестер свою часть разговора вел низким рыком, который напоминал голос собаки за секунду до нападения на непрошеного гостя. Сам он этого не замечал, потому что не было в его жизни никогошечки, кто мог бы услышать, как он молится. Пайпер Либби была вдовой, ее муж и оба сына погибли в аварии три года назад; Лестер Коггинс всю жизнь оставался мальчиком, который еще подростком страдал от кошмаров, в которых он, мастурбируя, поднимал голову и видел, что в дверях его спальни стоит Мария Магдалина.

Построенная из дорогого красного клена церковь была почти такой же новенькой, как и ее генератор. Ее интерьер буквально поражал скромностью. Позади голой спины Лестера под сводами потолка тянулся тройной ряд скамеек. Перед его глазами была кафедра, она определялась лишь пюпитром, на котором лежала Библия, с большим, вырезанным из красного дерева крестом, который висел на портьере цвета «королевский пурпур». По правую сторону возвышались хоры с музыкальными инструментами, был там и «Стратокастер»[120], на котором иногда играл сам Лестер.

— Бог, услышь мою молитву, — произнес он тем своим особенным молитвенным голосом. В руке он держал длинный тяжелый кнут с двенадцатью узлами, каждый из которых символизировал одного из апостолов. Девятый узел, посвященный Иуде, был выкрашен в черный цвет. — Бог, услышь мою молитву, во имя распятого и воскресшего Иисуса прошу Тебя.

Коггинс начал хлестать себя кнутом по спине, сначала через левое плечо, потом — через правое, ритмично поднимая и сгибая руку. Вскоре пот начал брызгать с его накачанных бицепсов и дельтаподобных мышц. Весь в узлах, кнут хлестал по коже, сплошь покрытой шрамами, издавая звуки выбивалки для ковров. Он неоднократно проделывал это и раньше, но еще никогда — с таким усердием.

— Боже, услышь мою молитву! Боже, услышь мою молитву! Боже, услышь мою молитву! Боже, услышь мою молитву!

Хрясь, и хрясь, и хрясь, и хрясь. Печет, как огненной крапивой. Гонит по магистралям и проселкам жалких нервов его человеческого тела. Какой это ужас, и какое наслаждение.

— Бог, мы согрешили в нашем городе, и я самый большой среди всех грешник. Я слушал Джима Ренни и верил его вранью. Да, я верил, и вот она, расплата, неминуемая, как это бывает всегда. И не один платит за грехи свои, а многие. Твой гнев не тороплив, но когда время наступает, Твой гнев, как буря, которая налетает на пшеничное поле, сгибая книзу не один колос или несколько, а все колосья. Я посеял ветер и пожал бурю, не только на себя самого, а и на всех.

Были и другие грехи и грешники в Милле — он это хорошо знал, потому что не был наивным, они ругались, и танцевали, и занимались сексом, и употребляли наркотики, он многое обо всем знал — и они, безусловно, заслужили наказание, бичевание, однако этим Милл отнюдь не отличался от любого другого города, но именно его выбрал для такого ужасного наказания Господь.

И все же… все-таки… Возможно ли, чтобы к такому странному проклятью привел не его грех? Да. Возможно. Хотя и едва ли.

— Господи, я хочу понять, что мне делать. Я на распутье. Если такова Твоя воля, чтобы я стоял на этой кафедре завтра утром и признался в том, на что подбил меня этот человек — в грехах, которые мы совершали с ним вместе, в тех грехах, которые я совершал в одиночестве, — тогда я так и сделаю. Но это будет означать конец моего пастырства, а мне тяжело поверить в то, что это есть Твоя воля в это тяжелое время. Если Твоя воля будет в том, чтобы я подождал… подождал, увидел, что случится дальше… ждал и молился с моей паствой за то, чтобы снято было это бремя… тогда я так и буду делать. Все в воле Твоей, Господи. Сейчас и навсегда.

Он прекратил себя бить (ощутил, как по его спине стекают теплые, утешительные ручейки; несколько узлов на биче уже покраснели) и поднял заплаканное лицо к потолку.

— Но я же нужен этим людям, Бог. Ты знаешь, как они нуждаются во мне, а сейчас даже больше, чем всегда. Поэтому… если воля Твоя, чтобы эта чаша была убрана от уст моих… молю, дай мне знамение.

Он ждал. И Господь Бог заговорил с Лестером Коггинсом.

— Я дам тебе знамение. Иди туда, где лежит твоя Библия, хотя и были деяния твои, как когда-то в детстве после тех твоих безобразных сновидений.

— Сию же минуту, — откликнулся Лестер. — Сию же минуту.

Он повесил бич на шею, отпечатав кровавую подкову у себя на плечах и груди, и взгромоздился на кафедру, а кровь так и стекала ему по спине, увлажняя эластичный пояс шорт. Он стал перед пюпитром, словно готовясь к проповеди (хотя и в самых худших кошмарах не мог себе представить проповедование в такой одежде), закрыл Библию, которая всегда там лежала открытой, и закрыл глаза.

— Господи, пусть осуществится воля Твоя — прошу во имя Сына, распятого с позором и воскресшего во славе.

И Господь рек:

— Открой Мою Книгу и зри, что узришь.

Лестер выполнил инструкцию (стараясь не открыть большую Библию посредине — если и полагаться на что-то в таком деле, то только на Ветхий Завет). Ткнул пальцем в невидимую страницу, потом раскрыл глаза и наклонился. Попал на двадцать восьмую главу Второзакония, двадцать восьмой стих. И прочитал: «Поразит тебя Господь сумасшествием, слепотой, и оцепенением сердца».

Оцепенением сердца — это, может, и хорошо, но все это вообще-то не выглядит весьма обнадеживающим. И очень ясным. И тогда Господь вновь заговорил:

— Не останавливайся, Лестер.

Он прочитал двадцать девятый стих.

«И будешь ты ощупью ходить в полдень…»

— Да, Господи, да, — выдохнул он и поспешил читать дальше.

«… как слепой ощупью ходит впотьмах, и не будешь иметь успеха в путях своих, и будут теснить и обижать тебя всякий день, и никто не защитит тебя».

— Неужели я ослепну? — спросил Лестер, немного возвышенным от своего молитвенного рычания тоном. — О Господи, не делай этого… хотя, если на то воля Твоя…

Бог вновь заговорил с ним, спросив:

— Ты что, не с той ноги встал сегодня, Лестер?

Он вытаращился. Голос Бога, а прибаутка — его родной матери. Истинное чудо.

— Нет, Господи, нет!

— Тогда еще раз прочитай. Что я тебе растолковываю?

— Здесь что-то о сумасшествии. Или об ослеплении.

— Какое из этих действий более возможно, как ты думаешь?

Лестер сравнил стихи. В них повторялось единственное слово — слепота.

— Бог, это… это мне знамение?

Господь ответил ему «да».

— Да, воистину, но не твоя слепота, потому что сейчас глаза твои видят яснее. Ищи ослепленного, который сошел с ума. Когда ты его увидишь, тебе нужно поведать своей пастве, что Ренни проделывал здесь, и о своем участии в этом. Вы оба должны поведать. Мы еще поговорим об этом, а сейчас Лестер, иди спать. С тебя капает на пол.

Лестер так и сделал, но сначала вытер небольшие лужицы крови возле пюпитра.

Проделывал это на коленях. Пока вытирал, не молился, однако повторял прочитанные из Библии стихи. Ему значительно полегчало.

Пока что он может проповедовать в общем о грехах, которые могли послужить причиной появления этого непонятного барьера между Миллом и внешним миром; а тем временем будет искать свое знамение. Слепого мужчину или женщину, которые сошли с ума, воистину, аминь.
6

Бренда Перкинс слушала РНГХ, потому что эта станция нравится (нравилась) ее мужу, но никогда ее нога не ступала в церковь Святого Спасителя. Ее душа целиком принадлежала церкви Конго, она же уговорила пойти туда и своего мужа.

Один раз уговорила. Теперь Гови вновь там побывает. Сам того не зная, будет лежать в церкви Конго, а Пайпер Либби будет провозглашать надгробное слово.

Эта картина — такая очевидная и безвозвратная — поразила ее в самое сердце. Впервые с того момента, как ей сообщили, Бренда дала слабину и завыла. Вероятно, потому, что теперь она уже могла это делать. Теперь она была сама.

С серьезным и ужасно постаревшим лицом Президент говорил из телевизора:

— Соотечественники, американцы, вы нуждаетесь в ответах, и я обещаю предоставить их вам сразу, как только сам их получу. В этом деле не будет секретности. Все доступное мне будет становиться доступным и вам. Я уверяю вас вполне ответственно…

— Конечно, были такие дураки, которые старались нас обманывать, — произнесла Бренда и зарыдала еще сильнее, потому что это была одна из любимых поговорок Говарда. Выключив телевизор, бросила пульт на пол, ей захотелось наступить на него, раздавить с треском, но она удержалась только потому, что представила, как Гови, покачивая головой, смотрит на нее и говорит: «Не делай глупостей».

Вместо этого она пошла в его кабинет с желанием дотронуться до чего-либо, пока его недавнее присутствие оттуда еще не выветрилось. Как же ей не хватало его прикосновений. Во дворе урчал их генератор. «Сыто и счастливо», — сказал бы Гови. Ей страх как не понравилось это расточительство, когда после одиннадцатого сентября Гови заказал эту штуку (просто ради безопасности, объяснял ей он), и сейчас ей стыдно было за каждое из тех злых слов, которые она тогда достаточно ему наговорила. В темноте тосковать по нему было бы еще страшнее, потому что было бы совсем одиноко.

Его стол зиял пустотой, если только не считать ноутбука, который так и оставался открытым. Экранной заставкой ему служило старое фото, сделанное после давнего матча Малой Лиги[121]. На нем Гови и Чип, которому тогда исполнилось одиннадцать или двенадцать, оба в зеленых форменных свитерах «Аптечных Монархов Сендерса»; снимок было сделан в тот год, когда Гови с Расти Эвереттом вывели команду Сендерса в финал штата. Чип обнимает отца, а Бренда их обоих. Хороший был день. Но непрочный. Хрупкий, как бокал из тонкого хрусталя. Кто мог об этом думать тогда, когда еще можно было немножечко подольше подержаться друг за друга?

У нее пока что не было возможности связаться с Чипом, и мысль о необходимости позвонить ему (предположим, ей это даже удастся) совсем ее расстроила. Всхлипывая, она опустилась на колени рядом с письменным столом своего мужа. Не сцепила руки, а поставила их ладонь к ладони, как когда-то делала это ребенком, утопая во фланелевой пижаме возле кровати, и повторяла: «Бог, благослови маму, Бог, благослови отца, Бог, благослови мою золотую рыбку, у которой пока что нет имени».

— Господи, это я, Бренда. Я не прошу вернуть его назад… то есть я хочу, но я понимаю, что Ты этого не можешь сделать. Лишь дай мне силы пережить это, хорошо? И еще, возможно… я не знаю, не богохульство ли это, может, и так, но я спрашиваю, не мог бы Ты сделать так, чтобы он поговорил со мной еще раз? Может, сделаешь так, чтобы он мог дотронуться до меня еще раз, как сегодня утром…

От этого воспоминания — его пальцы на ее коже в ярком свете солнца — она заплакала еще горше.

— Я понимаю, Ты не имеешь дела с духами — конечно, кроме Духа Святого, — но хотя бы во сне? Я знаю, что прошу многовато, но… о Боже, во мне словно дыру сегодня прорубили. Я не представляла, что в человеке может быть такая дыра, и я боюсь туда провалиться. Если Ты сделаешь это для меня, я тоже что-то для Тебя сделаю. Тебе следует только попросить. Пожалуйста, Боже, всего лишь прикосновенье. Или слово. Хотя бы во сне, — она набрала полную грудь воздуха и выдохнула. — Благодарю тебя, Господи. Пусть будет по-твоему. Понравится мне это или нет, — улыбнулась она утомлено. — Аминь.

Раскрыла глаза и, держась за край стола, встала с колен. Зацепила локтем компьютер, и его экран моментально засветился. Он всегда забывал его выключить, но, по крайней мере, не выключал из розетки, и хотя бы аккумуляторы не разряжались. А «рабочий стол» на своем компьютере он содержал в лучшем порядке, чем она на своем; у нее экран всегда был захламлен загруженными файлами и электронными напоминаниями. А на его «рабочем столе», аккуратно расположенные под иконкой жесткого диска, всегда висели только три папки: ТЕКУЩЕЕ, где он хранил информацию о текущих расследованиях; СУД, где он хранил список тех (включая себя), кто сейчас является свидетелем — где именно и по какому делу. Третья папка называлась УСАДЬБА МОРИН-СТРИТ, где он хранил все, что касалось домашних дел. До неё дошло, что, открыв эту папку, она сможет найти там что-нибудь о генераторе, а ей нужно это знать, чтобы поддерживать его в рабочем состоянии как можно дольше. Генри Моррисон из полицейского участка, наверняка, охотно подключит ей новый баллон с пропаном, однако есть ли у нее запасной баллон? Если нет, надо приобрести у Бэрпи или в «Топливе & Бакалее», пока их не раскупили.

Она уже положила пальцы на мышку, но что-то ее удержало. Заметила на экране еще и четвертую папку, притаившуюся в левом нижнем углу. Никогда прежде ее не видела. Бренда старалась припомнить, когда в последний раз смотрела на экран этого компьютера, и не смогла.

ВЕЙДЕР, было написано там.

Конечно, в Милле живет один-единственный человек, которого Гови именовал Вейдером, как того Дарта из «Звездных войн», — это Большой Джим Ренни.

Заинтригованная, она передвинула туда курсор и дважды щелкнула, опасаясь, не защищена ли эта папка паролем.

Так и оказалось. Она попробовала набрать слово WILDCATS, которым открывалась папка ТЕКУЩЕЕ (Гови не защищал паролем СУД), и угадала. Внутри находилось два документа. Один назывался ТЕКУЩЕЕ РАССЛЕДОВАНИЕ. Второй файл, в формате PDF, назывался ПИСЬМО ОТ ГПШМ. Языком Гови это означало Генерального прокурора штата Мэн. Она щелкнула этот файл.

Бренда читала письмо с нарастающим удивлением, и слезы высыхали на ее щеках. Первое, на что она обратила внимание, было обращение: не Уважаемый шеф Перкинс, а Дорогой Дюк.

Хотя письмо было составлено не языком Гови, а на юридическом жаргоне, некоторые фразы просто бросались в глаза, словно были напечатаны жирным шрифтом. Первая — неправомерное присвоение городских средств и ресурсов. Следующая — более чем вероятное участие выборного Сендерса. Дальше — совокупность должностных преступлений оказалась более глубокой и широкой, чем нам представлялось три месяца назад.

А в конце, уже, словно не только жирным шрифтом, но и прописными буквами: ПРОИЗВОДСТВО И РАСПРОСТРАНЕНИЕ НЕЛЕГАЛЬНЫХ НАРКОТИКОВ.

Выглядело так, что молитва ее была услышана и ответ она получила, хотя абсолютно неожидаемым образом. Бренда села на стул Гови, щелкнула на файле ТЕКУЩЕЕ РАССЛЕДОВАНИЕ в папке ВЕЙДЕР и продолжила общение со своим покойным мужчиной.
7

Речь Президента — длинное подбадривание, мало информации — закончилась в 24:21. Расти Эверетт посмотрел выступление по телевизору в комнате для отдыха на третьем этаже больницы, в последний раз просмотрел бумаги с клиническими данными и отправился домой. В его медицинской карьере случались и более хлопотные дни, но никогда еще он не чувствовал такого беспокойства, такого уныния в отношении будущего.

Дом был темным. Они с Линдой говорили на тему приобретения генератора в прошлом году (и позапрошлого тоже), потому что Честер Милл каждую зиму оставался без электричества, бывало, и на четыре-пять дней, то же самое случалось раза по два каждое лето; Энергокомпания Западного Мэна не принадлежала к самым надежным поставщикам услуг. Все те рассуждения заканчивались одинаково: они не могут его себе позволить. Возможно, если бы Линда работала в полиции на полную ставку, но ни она, ни он этого не желали, пока их девочки еще так малы. «По крайней мере, у нас хорошая печка и до черта дров. Если до этого дойдет».

В бардачке лежал фонарик, но, когда он его включил, тот выдал блеклый луч и уже через пять секунд умер. Расти пробормотал плохое слово, и напомнил себе, что завтра надо бы прикупить батарейки — то есть сегодня днем. Конечно, если будут работать магазины.

— Если после двенадцати лет жизни в этом доме я не найду дорогу, я обезьяна.

Конечно, так оно и есть. В этот вечер он действительно чувствовал себя обезьяной — той, которую только что поймали, привезли в зверинец и заперли в клетке. И дышал он, бесспорно, как обезьяна. Наверное, надо встать под душ, прежде чем ложиться…

Однако. Нет электричества — нет душа.

Ночь была безлунная, но ясная, с неба на дом смотрели миллиарды звезд, и выглядели они такими же, как всегда. Может, там, наверху, барьера нет? Президент на эту тему не высказался, и, возможно, те, кто изучает это дело, еще и сами не знают. Если Милл оказался на дне чего-то наподобие колодца, а не накрытым каким-то идиотским стеклянным колпаком, то дела не такие уже и плохи. Правительство сможет подавать сюда все необходимое по воздуху. Бесспорно, если страна может тратить сотни миллиардов на обеспечение корпоративных долгов, то и сюда закинуть на парашютах немного лишней еды и несколько паршивых генераторов она может себе позволить.

Преодолев крыльцо, он уже извлек ключ, и тут заметил, что что-то висит на дверной щеколде. Наклонился поближе, рассмотрел и улыбнулся. Это был мини-фонарик. На распродаже Последний День Лета в Бэрпи Линда купила таких шесть штук за пять баксов. Тогда это показалось ему глупым расточительством, он даже вспомнил, что подумал тогда: «Женщины скупаются на распродажах по тем же мотивам, что и мужчины восходят на вершины гор — только потому, что они туда попали».

На заднем торце фонарика торчала маленькая металлическая петелька. Сквозь нее был протянут шнурок от одного из его старых кед. К шнурку была приклеена записка. Он оторвал бумажку и нацелил на нее лучик фонарика.

    Привет, любимый. Надеюсь, ты в порядке. Обе Джей наконец-то угомонились. Обе были расстроены и беспокойны на протяжении ночи, но, в конце концов, вырубились. Завтра я с утра на службе целый день и я именно это имею в виду — целый день, с 7:00 до 19:00, приказал Питер Рендольф (наш новый шеф — УЖАС). Марта Эдмандс пообещала взять к себе девочек, благослови Господи Марту. Постарайся не разбудить меня. (Хоть я могу и не заснуть.) Боюсь, впереди у нас трудные дни, но мы их переживем. В кладовке полно пищи, слава Богу.

    Любимый, я знаю, ты устал, но не выгуляешь ли Одри? У нее так и не прошел тот ее странный скулеж. Может, ощущала приближение этой штуки? Говорят, собаки предчувствуют землетрясение, и возможно…

    Джуди и Дженни просили передать, что любят папу. И я тоже.

    Мы успеем поболтать завтра, правда же? Поболтать и скупиться.

    Мне немножечко страшно.

        Лин

Ему тоже было страшно и не очень радостно от того, что его жене завтра придется работать двенадцать часов в то время, как ему самому — шестнадцать, а то и дольше. Не рад он был и потому, что Джуди и Дженнилл целый день пробудут с Мартой в то время, как им, надо полагать, тоже страшно.

Но меньше всего радости он ощущал от того, что должен вести на прогулку собаку, в то время как на дворе уже был почти час ночи. Он подумал, что она действительно могла ощущать приближение барьера; он знал, что у собак развито предчувствие многих явлений, не только землетрясений. Однако, если тот ее странный скулеж действительно был связан с этим, Одри уже должна была бы успокоиться, не так ли? По дороге домой он не слышал городских собак, все они хранили гробовое молчание. Никто не лаял, не выл. Не слышал он также и разговоров о том, чтобы какая-нибудь скулила перед этим.

«А может, она сейчас спит себе спокойно на своем лежаке около печи?» — подумал он, открывая двери.

Одри не спала. Она сразу подошла к нему, не прыгая радостно, как это бывало по обыкновению: «Ты дома! Ты дома! О, слава Богу, ты дома!» — а подволочилась, чуть ли не украдкой, с виновато поджатым хвостом, словно вместо ласкового поглаживания по голове ожидала удар (которых ни разу не получала). И на самом деле, она вновь скулила. То есть продолжала делать то же самое, что начала еще до появления барьера. На пару недель она вроде бы перестала, и, Расти тогда подумал, что это у нее прошло совсем, а потом завывания начались вновь, иногда тихо, иногда громко. Сейчас она делала это громко — или, может, так только казалось в темной кухне, где не горели цифровые табло на печке и микроволновке и свет над мойкой, который по обыкновению оставляла включенным для него Линда, также не горел.

— Перестань, девочка, — попросил он. — Ты перебудишь всех в доме.

Но Одри не послушалась. Она ласково ткнулась головой в его колено и подняла глаза от узкого яркого луча фонарика, который он держал в правой руке. Он готов был поклясться, что у нее умоляющий взгляд.

— Хорошо, — произнес он. — Хорошо, хорошо. На прогулку.

Ее поводок висел на гвоздике около дверей кладовки. Он сделал шаг в том направлении (перед этим перекинув через голову шнурок, повесив себе на шею фонарик), но Одри стремительно забежала вперед его, словно не собака, а кошка. Если бы не фонарик, он бы об нее точно перецепился и упал. Логичное было бы завершение для такого похабного дня.

— Подожди всего лишь минутку, подожди.

Но она гавкнула на него и пошла на попятную.

— Тише! Одри, тихо!

Вместо того, что бы замолчать, она вновь залаяла, в спящем доме это прозвучало шокирующе звонко. Он даже вздрогнул от удивления. Одри метнулась вперед, ухватила зубами его за штанину и начала идти на попятную по коридору, стараясь потащить его за собой.

Заинтригованный, Расти позволил ей себя вести. Увидев, что он идет, Одри отпустила его брюки и побежала к ступенькам. Преодолела пару ступенек, осмотрелась и гавкнула вновь.

Наверху, в их спальне, включился свет.

— Расти? — голос Лин звучал мрачно.

— Да, это я, — откликнулся он, стараясь говорить как можно тише. — Хотя на самом деле это Одри.

Он двинулся вслед за собакой вверх по ступенькам. Одри не промчала их на одном дыхании, как по обыкновению она это делала, а то и дело останавливалась, оглядываясь на него. Для собаководов мимика их животных всегда была полностью понятной, и сейчас Расти увидел в этом большую тревогу. Одри прижала уши к голове, хвост так и оставался поджатым. С тихого скулежа она перешла на высокий уровень. Вдруг Расти подумал, а не прячется ли где-то в доме вор. Кухонные двери были заперты, Лин по обыкновению всегда замыкала все двери, когда оставалась дома сама с девочками, однако…

Линда вышла на лестничную площадку, подпоясывая белый махровый халат. Увидев ее, Одри вновь гавкнула. Прозвучало это, как «прочь-с-моего-пути».

— А ну-ка перестань, Одри! — прикрикнула женщина, но Одри промчала мимо нее, толкнув ее в ногу так сильно, что Линда даже откинулась на стену.

А собака побежала по коридору в сторону детской спальни, где все еще было тихо.

Линда также добыла из кармана халата фонарик.

— Что это здесь такое творится, ради всего святого…

— Думаю, лучше тебе вернуться в спальню, — ответил ей Расти.

— Черта с два!

Она побежала по коридору, опережая его, тонкий яркий луч прыгал перед ней.

Девочкам было семь и пять годков, они недавно вошли в тот период, который Линда называла «фазой женской секретности». Одри уже встала на задние лапы перед их дверями и начала шкрябать их когтями.

Расти догнал Линду в то мгновение, когда она приоткрывала двери. Линда влетела вглубь, даже не кинув взгляд на кровать Джуди. А их пятилетняя дочка спала.

Не спала Дженнилл. Но и не просыпалась. В то мгновение, как два луча сошлись на ней, Расти все понял, и обругал себя за то, что не осознал раньше того, что происходит — того, что, наверное, длится уже с августа, а может, и с июля. Потому что то, чем удивляла их Одри — тот скулеж, — было хорошо задокументировано. Он просто не замечал правды, хотя она смотрела ему прямо в глаза.

Дженнилл, с раскрытыми глазами, в которых виднелись только белки, не билась в конвульсиях (слава Богу, и за это), но дрожала всем телом. Она скинула с себя одеяло ногами, наверное, в начале приступа, и в двойном свете фонариков он увидел влажное пятно на ее пижамных штанишках. Пальцы у нее шевелились так, словно она разминалась, перед тем как начать играть на рояле.

Одри села возле кровати, восхищено-внимательно смотря на свою маленькую хозяюшку.

— Что это с ней? — вскрикнула Линда.

— На другой кровати зашевелилась Джуди.

— Мамочка? Уже завтрак? Я опоздала на автобус?

— У нее эпилептический припадок, — произнес Расти.

— Так помоги ей! — заплакала Линда. — Сделай что-нибудь! Она умирает?

— Нет, — ответил Расти, и часть его мозга, которая сохранила способность к анализу, подсказала, что это почти наверняка только незначительный эпилептический припадок — как и все, что могли быть у нее раньше, иначе бы они об этом уже знали. Но все воспринимается по-другому, когда такое происходит с твоим родным ребенком.

Джуди села в кровати, раскинув во все стороны свои мягкие игрушки. Глаза у нее были широко раскрыты от испуга, ребенок не очень обрадовался, когда Линда выхватила ее из постели и прижала себе к груди.

— Пусть она перестанет! Сделай что-нибудь, чтобы она перестала, Расти!

Если это незначительный припадок, он прекратится сам собой.

«Прошу Тебя, Господи, пусть он прекратится сам собой», — подумал он.

Он обхватил ладонями мелко дрожащую голову Джен, и попробовал легонько ее поднять и покрутить, чтобы проверить, чисто ли в ее дыхательных путях. Сначала у него это не получилось — мешала чертова поролоновая подушка. Он скинул ее на пол. Та, падая, ударила Одри, но собака, не отводя от ребенка влюбленного взгляда, только вздрогнула.

Теперь у Расти получилось немного отклонить назад дочкину головку и он услышал ее дыхание.

Не учащенное, и не слышно порывистое, как при недостатке кислорода.

— Мамочка, что случилось с Джен-Джен? — спросила Джуди сквозь слезы. — Она сошла с ума? Она заболела?

— Не сошла с ума, только немножечко заболела, — Расти сам удивился, как спокойно он говорит. — Почему бы тебе не попросить маму отнести тебя вниз в нашу…

— Нет! — вскрикнули обе вместе абсолютно гармоничным двуголосьем.

— Хорошо, — согласился он. — Тогда ведите себя тихонько. Не напугайте ее, когда она проснется, потому что ей и так будет страшно.

— Немного страшно, — исправился он. — Одри, наша дорогая девочка. Ты наша очень-очень хорошая девочка.

По обыкновению такие комплименты вызывали у Одри пароксизм радости, но не в эту ночь. Она даже хвостом не вильнула. Вдруг собака выдала короткий рык и легла, опустив морду на лапы. Буквально через несколько секунд, Джен прекратила дрожать и глаза у нее закрылись.

— Черт меня побери, — произнес Расти.

— Что? — переспросила Линда с кровати Джуди, на краешке которой она сидела с меньшенькой на руках. — Что?

— Прошло, — ответил Расти.

Но нет. Не совсем. Дженни вновь раскрыла глаза, и они выглядели нормальными, но никого и ничего не видели.

— Большая Тыква! — вскрикнула Дженнилл. — Это Большая Тыква во всем виновата! Надо остановить Большую Тыкву!

Расти ее легонько встряхнул.

— Дженни, тебе что-то померещилось. Наверное, плохой сон приснился. Но все прошло, и с тобой теперь все обстоит благополучно.

Какое-то мгновение она еще не приходила в сознание, хотя глаза шевелились, и потому он понял, что дочь его видит и слышит.

— Прекрати Хэллоуин, папа! Тебе нужно прекратить Хэллоуин!

— Хорошо, доченька, сейчас же. Хэллоуин отменяется. Полностью.

Она моргнула, подняла руку, чтобы убрать со лба клок промокших потом волос.

— Что? Почему? Я же хотела одеться в костюм принцессы Леи![122] Так все пошло прахом в моей жизни? — заплакала она.

Подошла Линда (следом семенила Джуди, держась за край маминой юбки) и, приговаривая: «Ты обязательно выступишь принцессой Леей, дорогуша, я тебе обещаю», взяла Дженнилл на руки.

Джен смотрела на своих родителей изумленно, подозрительно, как-то перепугано.

— Что вы тут делаете? А она, почему не спит? — показала девочка на Джуди.

— Ты описалась в постели, — радостно сообщила Джуди, а когда Джен поняла, что так оно и есть, зарыдала еще сильнее.

Расти едва удержался, чтобы не дать меньшей хорошенького тумака.

Он всегда считал себя довольно цивилизованным отцом (особенно по сравнению с теми, которые иногда украдкой приводили в больницу своих детей — кого с поломанной рукой, кого с подбитым глазом), но сегодня он себя таким не чувствовал.

— Это не имеет значения, — объявил Расти, крепче обнимая Дженнилл. — Это не твоя вина. Ты немного приболела, но теперь все уже прошло.

— Ее надо везти в больницу? — спросила Линда.

— Только в амбулаторию, и то не сейчас. Завтра утром. Там я подберу для нее необходимое лекарство.

— НЕ ХОЧУ НИКАКИХ УКОЛОВ! — заверещала Дженни, рыдания ее еще больше усилились. Расти это понравилось. Здоровая реакция с ее стороны. И мощная.

— Уколов не будет, милая, только таблетки.

— Ты уверен в этом? — спросила Линда.

Расти посмотрел на собаку, которая теперь мирно лежала мордой на лапах, не обращая внимания на все эти драматические перипетии.

— Одри уверена, — ответил он. — И с этой ночи она будет спать здесь, с девочками.

— Bay! — вскрикнула Джуди. Она стала на колени и театрально обняла собаку.

Расти положил руку на плечо жене. А она склонила голову ему на плечо так, словно у нее уже закончились силы держать ее прямо. — К чему это? — спросила она. — Зачем?

— Сам не знаю. Просто в знак благодарности за то, что это был лишь незначительный припадок.

Сейчас его молитва была услышана.

0

12

Сумасшествие, слепота, оцепенение сердца

1

Джо Пугало проснулся поздно, потому, что поздно лег. Фактически, он не спал всю ночь.

Этот тринадцатилетний Джо Макклечи имел также и другие прозвища — Король штукарей и Скелетик — и жил он на Милл-Стрит в доме № 19. Ростом под метр восемьдесят, он весил всего лишь немногим более шестидесяти восьми кило, и, действительно, был похожим на скелет. Но имел он безупречный ум. В восьмом классе Джо учился только потому, что его родители были решительно против «перескакивания вперед».

Самому Джо это было по барабану. Его друзьям (а имел он их на удивление много, как для сухореброго тринадцатилетнего гения) также. Уроки ему давались, как собаке бега, а вокруг было полно компьютеров — их в Мэне каждый школьник имеет. Кое-какие из самых лучших сайтов, конечно, были заблокированы, но Джо легко решал такие проблемы. И радушно делился информацией с ближайшими друзьями, к которым принадлежали Норри Келверт и Бэнни Дрэйк (Бэнни, в частности, был большим почитателем сайта «Блондинки в белых трусиках», на котором он регулярно пасся во время ежедневных занятий в библиотеке). Безусловно, такая щедрость в какой-то мере объясняла популярность Джо, но не полностью; его просто считали классным парнем. Неклейка на его рюкзаке содержала надпись, которая давала лучшее объяснение: БОРИСЬ С СИСТЕМОЙ КАЖДЫЙ ДЕНЬ.[123]

Джо имел отличные оценки, был надежным, а иногда и ярким центральным форвардом в школьной баскетбольной команде (уже в седьмом классе принимал участие в межшкольных турнирах!), а также витиеватым игроком в европейский футбол. Умел бренчать на пианино и два года назад получил второй приз на ежегодном городском конкурсе талантов за невыразимо смешной, расслабленный танец под убойный хит Гретхен Уилсон «Белая сельская труженица».[124] Взрослые в зале аплодировали, покатываясь со смеху. А Лисса Джеймисон, главная городская библиотекарша, сказала, что, если бы он захотел, то мог бы этим зарабатывать себе на жизнь, однако амбиции Джо не простирались так далеко, чтобы наследовать судьбу Наполеона Динамита[125].

— Чистый заговор, — мрачно сказал Сэм Макклечи, вертя в руках медаль, которую его сын получил за второе место. Наверное, это было правдой: победителем того года объявили Даги Твичела, который, ну чисто случайно, оказался братом третьей выборной. Напевая «Лунную реку»[126], Твич еще и жонглировал полдесятком цирковых булав.

Джо не волновало, был там заговор или нет. Он потерял интерес к танцам точно так же, как раньше терял его к другим делам, в которых достигал какого-то уровня мастерства. Даже его любовь к баскетболу, о которой еще в пятом классе он думал, что она будет вечной, начала блекнуть.

Похоже, только страсть к интернету, этой электронной галактике безграничных возможностей, не угасала в нём.

Его заветной мечтой и целью, о которой он даже своим родителям не говорил ни слова, было стать Президентом Соединенных Штатов. «Может так произойти, — думал он, — что я врежу танец Наполеона Динамита на своей инаугурации. Это шоу пожизненно будет висеть на Ютубе»[127].

Всю первую ночь Купола Джо просидел в интернете. Семья Макклечи не имела генератора, но ноутбук Джо был полностью заряжен и готов к работе. Кроме того, он имел еще десяток запасных аккумуляторов. Когда-то он подговорил человек восемь друзей, которые принадлежали к его неформальному компьютерному клубу, тоже делать запасы, — и, знал, где сможет достать еще аккумуляторов, если они ему понадобятся. А может, и не понадобятся: в школе работал крутой генератор, и он думал, что без проблем сможет подзарядиться там. Если даже Милловскую среднюю школу на некоторое время закроют, мистер Оллнат, школьный сторож, беспрекословно его пустит; мистер Оллнат также был фанатом сайта blondesinwhitepanties.com. Не говоря уже о сайтах, с которых можно было качать кантри музыку, бесплатный доступ к которым ему тоже обеспечивал Пугало Джо.

В ту, первую ночь, Джо едва не убил свою Wi-Fi-Карту[128], сумасбродно — возбуждено, словно жаба по горячим камням, перепрыгивая с блога на блог. Каждый новый блоггер[129] выдавал информацию, более страшную, чем его предшественник. Фактов было маловато, при этом, теории заговора изобиловали пышным цветом. Джо полностью соглашался со своими мамой и отцом, которые тех сумасбродов, что жили в интернете (и ради него), называли «людьми под жестяными колпаками», но он и сам верил в правильность поговорки: если видишь много лошадиного дерьма, значит, где-то поблизости обнаружится и лошадка.

К тому времени, как первая Ночь Купола перешла в его второй день, на всех блогах воцарилась общая версия: лошадку сейчас играли не террористы, не пришельцы из космоса и не Большой Ктулху, а наш старый добрый военно-промышленный комплекс. Детали на разных сайтах отличались, но три базовых версии были тождественными. По одной, Купол — это жестокий эксперимент, в котором жители Честер Милла выступают всего лишь лабораторными мышами. По другой, это эксперимент, который вышел из-под контроля (точь-в-точь, как в фильме «Туман»[130], написал какой-то блоггер). По третьей, это совсем не эксперимент, а хладнокровно спланированный и продуманный повод для объявления войны определенным врагам Америки. «И мы победим! — писал блоггер под ником Toldjaso87 — Потому что с таким новым оружием КТО СМОЖЕТ УСТОЯТЬ ПРОТИВ НАС? Друзья, МЫ В НОВОЙ АНГЛИИ ПАТРИОТЫ НАЦИИ!!!»[131].

Джо не знал, какая из этих теорий лучше, если вообще, хоть одна из них приемлема. Но его это и не волновало. Его интересовало другое: интернет соглашался с тем, что за этим стоит правительство.

Настало время для проведения демонстрации, которую, конечно, возглавит он. И не в городе, а на шоссе 119, где они смогут высказать свой протест напрямую системе. Сначала участие возьмут, наверняка, только его друзья, но со временем, присоединятся и другие. Он в этом не сомневался. Наверняка, система все еще не допускает сюда прессу, но даже в свои тринадцать лет Джо уже хватало ума, что бы осознавать, что это не так уже и важно. Потому что там, одетые в военную форму, стоят люди, и у кого-нибудь из них, по крайней мере, за безэмоциональным выражением лица скрывается работа мозга. Пусть присутствие военных, в целом, демонстрирует силу системы, однако среди этого целого скрываются личности, кое-кто из которых может оказаться тайным блоггером. Они выложат в интернет свои свидетельства, а кто-то и проиллюстрирует их сделанными телефоном снимками: Джо Макклечи и его друзья несут плакаты с надписями: ПРОЧЬ СЕКРЕТНОСТЬ. СТОП ЭКСПЕРИМЕНТ. СВОБОДУ ЧЕСТЕР МИЛЛУ и т. д., и т. д.…

Плакаты следует развесить и по городу, пробормотал он. Ну, это не проблема. Все его друзья имеют принтеры. И велосипеды.

Только начало светать, как Пугало Джо уже разослал майлы. Потом он сядет на велосипед, заедет за Бэнни Дрэйком и они начнут действовать. А может, и Норри Келверт заодно привлекут. В выходные, коллеги Джо по обыкновению вставали поздно, но Джо считал, что этим утром в городе никто долго не будет спать. Ясно, что система скоро прикроет интернет, как сделала уже это с телефонной связью, но пока что интернет — оружие Джо, оружие народа.

Настало время бороться с системой.
2

— Ребята, поднимите руки, — произнес Питер Рендольф. Перед новобранцами он стоял утомленный, с не выспавшимися глазами, но чувствовал себя одновременно мрачно и радостно. Зеленый автомобиль шефа на полицейском паркинге стоял заправленный, готовый возить его.

Новобранцы (Рендольф в своих официальных рапортах городским выборным предпочитал бы называть их внештатными помощниками) послушно подняли руки. Их стояло пятеро, и не только парни, была среди них и приземистая молодая девушка по имени Джорджия Руа. Безработная парикмахерша, подружка Картера Тибодо. Это Джуниор подсказал своему отцу, что хорошо было бы включить в их компанию также женщину, чтобы таким образом всех успокоить. И Большой Джим сразу с этим согласился. Рендольф сначала был против, но едва Большой Джим продемонстрировал новому шефу одну из своих самых злобных улыбок, как тот сразу же сдался.

И, должен был признать он, принимая у новичков присягу (с выражением блюстителя порядка на лице), на вид все они были довольно крепкими. Джуниор немного похудел за лето и совсем потерял свою былую форму взрывного форварда школьной футбольной команды, однако все равно, явно весил около девяноста кило, да и другие, даже девушка, выглядели натуральными бычками.

Они повторяли вслед за ним, фразу за фразой, текст присяги: Джуниор стоял крайним слева около своего друга Фрэнки Делессепса; далее стояли Тибодо и Руа, а последним Мэлвин Ширлз. У Ширлза на лице блуждала отстраненная улыбка деревенского идиота. Рендольф стер бы это идиотское выражение с его лица за три недели тренировки (да что там, за неделю), но он не имел на это времени.

Единственное, в чем он не уступил Большому Джиму, было право на оружие. Ренни настаивал на разрешении, делая ударение на том, что «они уравновешенные, богобоязненные ребята», говорил, что сам готов их обеспечить, если необходимо.

Рендольф мотал головой.

— Ситуация слишком нестабильна. Сначала посмотрим, как они себя покажут.

— Если кто-то из них пострадает, пока себя будет показывать…

— Никто не пострадает, Большой Джим, — заверил Рендольф, искренне на это надеясь. — Это Честер Милл. Если бы тут был Нью-Йорк, все могло бы быть иначе.
3

Наконец Рендольф произнес:

— Также я буду преданно служить жителям этого города, и буду защищать их.

Эту фразу они повторили кротко, словно ученики воскресной школы в родительский день.

Даже Ширлз, вопреки своей идиотской улыбке, сумел. И выглядели они хорошо. Оружия не будет пока что, но рации они будут иметь. Резиновые дубинки с вмонтированными фонариками тоже. Стэйси Моггин, которая и сама теперь приобщится к патрулированию, нашла форменные рубашки для всех, кроме Картера Тибодо. Со склада ему ничего не подошло — слишком широк в плечах, но простая голубая рабочая рубашка, которую он нашел у себя дома, в целом, годилась. Хоть не уставная, но чистая. И серебристый значок, приколотый над левым карманом, будет извещать каждому именно то, что должен извещать.

Этого уже должен хватить.

— И помоги мне Господи, — произнес Рендольф.

— И помоги мне Господи, — повторили они.

Боковым зрением Рендольф заметил, как открылись двери. Зашел Большой Джим. Присоединился к Генри Моррисону, астматику Джорджу Фредерику, Фрэду Дентону и недоверчиво улыбающейся Джеки Веттингтон в дальнем конце помещения. Ренни появился, чтобы увидеть, как его сын принимает присягу, понял Рендольф. И, поскольку он все еще чувствовал себя неуютно после того, как отказал новичкам в оружии (отказ Большому Джиму в чем-то противоречил политически приспосабливаемой натуре Рендольфа), новый шеф симпровизировал, в основном, чтобы утешить второго выборного.

— И не буду позволять никому меня обсирать.

— И не буду позволять никому меня обсирать! — повторили они. Приподнято. С усмешкой. Нетерпеливо. Готовые контролировать город.

Большой Джим кивнул и показал ему большой палец, не смотря на услышанное бранное слово. У Рендольфа упал камень с сердца. Разве мог он себе представить, каким боком ему обернутся эти слова: «И не буду позволять никому меня обсирать»?
4

Когда Джулия Шамвей этим утром пришла в «Розу-Шиповник», большинство завсегдатаев уже позавтракали и разошлись, кто в церковь, кто на импровизированные форумы на городской площади. Было девять часов. Барби работал сам, ни Доди Сендерс, ни Энджи Маккейн на работу не появились, что никого не удивило. Рози отбыла в «Фуд-Сити». И Энсон вместе с ней. Оставалось надеяться, что они вернутся нагруженные продуктами, однако Барби не тешил себя надеждами на это, пока не увидит покупок собственными глазами.

— У нас закрыто до обеда, — сказал он. — Но кофе есть.

— А цинамоновый рулет? — спросила с надеждой Джулия.

Барби покачал головой.

— Рози их не готовила. Старается сэкономить горючее для генератора, чтобы работать как можно дольше.

— В этом есть смысл, — согласилась Джулия. — Тогда просто кофе.

Он принес кофейник и заметил, наливая кофе:

— У вас уставший вид.

— Барби, этим утром каждый имеет утомленный вид. Все ужасно напуганы.

— Как дела с газетой?

— Я думала, выпущу ее до десяти, но похоже на то, что выйдет она только около трех дня. Это будет первый чрезвычайный выпуск «Демократа» с того времени, как наша Престил как-то разлилась втрое в ширину.

— Проблемы с печатью?

— Да нет, пока жив мой генератор. Просто я хочу сходить в бакалею, посмотреть, не собралась ли там толпа. Если да, то добавить об этом в репортаже. Пит Фримэн уже должен там снимать.

Барби не понравилось это слово — толпа.

— Господи, я надеюсь, люди будут вести себя пристойно.

— Будут. Это же, в конце концов, Милл, а не Нью-Йорк.

Барби не был уверен, что есть существенное различие между загнанными в угол полевыми и городскими мышами, но промолчал. Она лучше его знала местный люд.

И Джулия, словно прочитав его мысли, произнесла:

— Конечно, я могу ошибаться. Вот потому и послала Пита. — Она оглянулась вокруг. За стойкой сидело ещё несколько мужчин, доедая свою яичницу, допивали кофе, и, конечно, за столом в уголке — «лясоточильнике» на жаргоне янки — ярые старики пережевывали события, которые случились, и дискутировали о том, что может случиться в дальнейшем. Впрочем, в центре ресторана остались только она и Барби.

— Должна сказать вам пару слов, — произнесла она шепотом. — Перестаньте нависать, как Кельнер Уилли[132], и сядьте.

Барби послушно сел, налив кофе и себе. Ему достались остатки с донышка кофейника, и на вкус они были, как солярка… однако же, конечно, именно на донышке и сосредотачиваются главные силы кофеинового воинства.

Джулия засунула руку в карман платья, вытянула мобильный и толкнула телефон по столешнице в его сторону.

— Ваш полковник Кокс вновь звонил в семь часов утра. Думаю, он тоже не очень выспался в эту ночь. Попросил меня передать вам это. Он не знает, что у вас есть собственный.

Барби не пошевелился, чтобы взять телефон.

— Если он уже ждет доклада, то серьезно ошибается в моих возможностях.

— Он этого не говорил. Сказал, что ему надо с вами поговорить, и что он хочет иметь с вами постоянную связь.

Это склонило Барби к принятию решения. Он оттолкнул от себя телефон в ее сторону. Она отнюдь не удивилась.

— Еще он сказал, что, если вы не получите его звонка сегодня до пяти вечера, должны ему позвонить по телефону сами. У него будет новости. Сказать вам этот его забавный код?

— Давайте, — вздохнул он.

Она написала код на салфетке — крохотные аккуратные циферки.

— Мне кажется, они хотят что-то попробовать сделать.

— Что именно?

— Он не сказал, у меня просто было ощущение, что у них есть какие-то варианты.

— Конечно, они должны их иметь. Что вы еще задумали?

— А кто вам сказал, что я еще что-то задумала?

— Просто у меня такое чувство, — произнес он, улыбнувшись.

— Хорошо, счетчик Гейгера.

— Я собирался поболтать об этом с Элом Тиммонсом.

Эл Тиммонс был завсегдатаем «Розы- Шиповника» и сторожем при горсовете. У Барби с ним были хорошие отношения.

Джулия покачала головой.

— Нет? А почему?

— Угадайте, кто предоставил Элу персональный беспроцентный кредит, чтобы он послал своего младшего сына в университет «Христианское Наследие» в Алабаме?

— Хотите сказать, Джим Ренни?

— Правильно. А теперь давайте перейдем к риску двойной уголовной ответственности за одно и то же преступление. Угадайте, кто держит вексель на Элов снегоочиститель.

— Догадываюсь, что вновь-таки Джим Ренни.

— Точно. А поскольку вы — то собачье дерьмо, которое выборный Ренни не в состоянии напрочь счистить со своей подошвы, обращаться к зависимым от него людям вам не стоит, — она наклонилась ближе. — Однако так случилось, что я знаю, у кого полный набор ключей от всего этого королевства: городской совет, больница, амбулатория, школа… короче, от всего.

— Кто?

— Наш покойный шеф полиции. И, так случилось, что я в хороших отношениях с его женой — вдовой. Она не пылает любовью к Джиму Ренни. К тому же она умеет хранить тайну, если кто-то убедит ее в том, что та этого достойна.

— Джулия, ее муж еще даже не остыл.

Джулия с отвращением вспомнила атмосферу похоронного салона Бови и скривила лицо в печальной и отталкивающей гримасе.

— Возможно, и так, но комнатной температуры он уже достиг. Однако я принимаю ваше замечание и аплодирую вашей способности к сочувствию. Но… — она ухватила его за руку. Барби удивился, но не почувствовал отвращения. — Это не обычные обстоятельства. И здесь не важно, как сильно у нее болит душа, Бренда Перкинс все поймет. Вы должны сделать свою работу. Я смогу ее убедить в этом. Вы секретный агент.

— Секретный агент, — повторил Барби, и вдруг его накрыло парочкой дерьмовых воспоминаний: спортивный зал в Фаллудже и заплаканный иракец, почти голый, лишь в заштопаном хиджабе[133]. С того дня, после того спортзала, он уже не желал быть секретным агентом. И вот, вновь тоже самое.

— Итак, я…

Утро было теплым, как для октября, и хотя ресторан уже закрылся (клиенты могли выходить, но не заходить), окна были приоткрыты. Через окно, которое выходило на Мэйн-стрит, долетел звонкий металлический скрежет и вопль боли. Следом послышались протестующие вопли.

Над кофейными чашками, с одинаковыми выражениями на лицах — удивление и опасение — Барби и Джулия обменялись взглядами.

«Вот оно и начинается», — подумал Барби. Он понимал, что это не так — все началось еще вчера, когда установился Купол, — но вместе с тем он знал, что все начинается именно сейчас.

Люди, которые сидели за стойкой, бросились к дверям. Барби встал и тоже присоединился к ним, за ним и Джулия.

Чуть дальше по улице, за северным краем городской площади, созывая прихожан к службе, начал бухать колокол на верхушке Первой Конгрегационной церкви.
5

Джуниор Ренни чувствовал себя классно. В это утро лишь тень боли присутствовала в его голове, и завтрак легко осел в его желудке. Он думал, что, наверняка, даже сможет съесть обед. Это было хорошо. В последнее время пища вызывала у него отвращение, часто только от самого ее вида ему хотелось рыгать. А вот в это утро — нет. Овсяные блины с беконом, бэби.

«Если это апокалипсис, — подумал он, — пусть он наступит быстрее».

Каждый внештатный помощник действовал в паре с полноценным офицером. Джуниору достался Фрэдди Дентон, и это тоже было хорошо. Дентон, лысый, но все еще стройный в свои пятьдесят, имел репутацию серьезного авторитета… но случались исключения. Когда Джуниор еще играл в школьной команде, Фрэдди был президентом Клуба обеспечения «Уайлдкетс» и люди рассказывали, что якобы он наказывал одинаково всех футболистов, всех без исключения. За всех Джуниор отвечать не мог, но знал, что однажды Фрэдди простил Фрэнки Делессепсу, а самого Джуниора наедине дважды уговаривал этим стандартным: «На этот раз я тебя штрафовать не буду, но в дальнейшем веди себя более рассудительно». Джуниору в партнеры могла достаться Веттингтон, которая, наверняка, мечтала уже под конец первой смены запустить кого-нибудь из ребят себе в трусы. Станок у нее — что надо, но во всем другом неудачница. Его не выбил из колеи тот прохладный взгляд, которым она его одарила после принятия присяги, когда он с Фрэдди проходил мимо нее, отправляясь на дежурство.

«Там, в кладовке, хватит места и для тебя, Джеки, если потрахаешься со мной», — подумал он и рассмеялся. Господи, как это чудесно, чувствовать теплый свет у себя на лице! Хрен знает, когда он чувствовал себя так хорошо.

Фрэдди спросил, не понимая:

— Что-то смешное, Джуниор?

— Да ничего особенного, — ответил он. — Просто у меня все классно, вот и все.

Их задача, по крайней мере, на это утро, состояла в патрулировании Мэйн-стрит («Чтобы показать наше присутствие», — объяснил Рендольф), сначала пройти по одной ее стороне, а потом назад по другой. Приятная служба под теплым октябрьским солнышком.

Они проходили мимо «Топливо & Бакалея», когда услышали изнутри громкий спор. Один голос принадлежал Джонни Карверу, завмагу и совладельцу магазина. Второй бубнил что-то, словно глину жевал, и Джуниор не смог его узнать, но Фрэдди Дентон подкатил глаза.

— Неряха Сэм Вердро, чтобы я так жил, — произнес он. — Блядство! А еще же даже и полдесятого нет!

— Кто это, Сэм Вердро? — переспросил Джуниор.

Губы Фрэдди превратились в сплошную белую линию, которую Джуниор помнил еще с его футбольных времен. Это было то самое выражение лица Фрэдди: вот, сука, нарвались. И вместе с тем: да бля, заткнись.

— Ты еще не знаком со сливками высшего общества нашего города, Джуниор. Сейчас будешь иметь возможность наверстать упущенное.

Голос Карвера произнес:

— Сэмми, я и сам знаю, что уже десять часов, и вижу, что деньги у тебя есть, но все равно не могу продать тебе вино. Ни сейчас утром, ни сегодня днем, ни позже вечером. Может, и завтра тоже не смогу, пока не закончится эта дьявольщина. Это приказ самого Рендольфа. Он у нас новый шеф.

— Хер с бугра он! — откликнулся другой голос, но так неразборчиво, что Джуниор услышал это, как хевбуаон. — Пит Рендольф — это кусок говна около дырки в очке Дюка Перкинса.

— Дюк умер, а Рендольф запретил продажу выпивки. Извини, Сэм.

— Только одну бутылочку «Громовицы»[134], - проскулил Сэм. — Мне очень надо. Ну же, я могу заплатить. Давай же. Сколько же мне нужно здесь еще торговаться?

— Ну, черт с тобой.

Сердясь на самого себя, Джонни отвернулся к заставленной пивными и винными бутылками предлинной, на всю стену, полке, как раз в тот миг, когда по пандусу к магазину поднялись Джуниор и Фрэдди. Вероятно, он решил, что одна бутылка «Грома» не будет большой ценой за то, чтобы спровадить прочь старого пьянчужку, тем более несколько покупателей заинтересованно ждали продолжения шоу.

Написанное вручную печатными буквами объявление на полке гласило однозначно: АЛКОГОЛЬ НЕ ПРОДАЕТСЯ ДО ОСОБОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ, но это чудовище все равно потянулось за бутылкой, которые стояли посреди полки. Именно там выстроилось наиболее дешевое пойло. Джуниор служил в полиции меньше двух часов, но понял, что видит очень нехороший пример. Если Карвер поддастся этому растрепанному алконавту, другие, более порядочные клиенты будут требовать и себе таких же привилегий.

Очевидно, такой же мысли придерживался и Фрэдди Дентон.

— Не делай этого, — предупредил он Джонни Карвера, и к Вердро, который смотрел на него красными глазищами обожженного полевым огнем крота: — Не знаю, достаточно ли сохранилось живых клеток в твоем мозгу, чтобы прочитать, что там написано, но знаю, что ты слышал, что тебе было сказано этим человеком: никакого алкоголя сегодня. Давай-ка катись на свежий воздух. Завонял здесь все.

— Не имеешь права, офицер, — произнес Сэм, вытягиваясь во весь свой рост — пять с половиной футов[135]. На нем были грязные холщовые штаны, майка «Led Zeppelin»[136] и старые тапки с затоптанными задниками. Подстригался он последний раз, вероятно, когда еще Буш II высоко стоял в соцопросах. — Имею право. Свободная страна. Так написано в Конституции Независимости.

— В Милле действие Конституции отменено, — сказал Джуниор, сам не представляя того, что проговаривает сейчас чистое пророчество. — Вот и давай, убирайся отсюда прочь.

Боже, как хорошо он чувствовал себя! За какой-то день он перешел от мрака безнадеги до лучезарного озарения.

— Но…

У Сэма задрожали губы, он старался сформулировать какие-то аргументы.

Джуниор с отвращением и удовольствием заметил, что на глазах старого пердуна выступили слезы. Сэм протянул вперед руки, которые дрожали еще хуже, чем его раскрытые губы. У него был только один аргумент, хотя как же тяжело ему было пользоваться им на глазах у публики. Но ничего другого не оставалось.

— Джонни, мне очень надо. Серьезно. Хоть немножечко, чтобы унять тремор. Последнюю, и все. Я не во что не буду встревать. Клянусь именем моей матери. Сразу же пойду домой.

Домом Неряхе Сэму служила лачуга посреди омерзительного, утыканного старыми автозапчастями, двора.

— Ну, может бы, я… — начал Джонни Карвер.

Фрэдди его проигнорировал.

— Неряха, у тебя в жизни не может быть последней бутылки.

— Не называй меня так, — вскрикнул Сэм Вердро. Слезы полились у него из глаз и поползли по щекам.

— Старикан, у тебя мотня расстегнута, — произнес Джуниор и в то мгновенье, как Сэм наклонил голову, чтобы взглянуть на свои мятые штаны, Джуниор ткнул пальцем ему под отвислый подбородок и тут же ущипнул за шнобель. Конечно, старый школьный трюк, но неизменно действенный. Джуниор даже прибаутку, популярную в начальных классах, вспомнил: — Грязная одежка, получи-ка носа!

Фрэдди Дентон хохотнул. Засмеялись и кое-кто из посетителей заведения. Улыбнулся даже Джонни Карвер, хотя и нехотя.

— Убирайся отсюда, Неряха, — подчеркнул Фрэдди. — День стоит хороший. Ты же не хочешь его провести в камере.

Однако что-то — то ли кличка Неряха, то ли то, что его ущипнули за нос, а может и то, и другое вместе — высвободило остатки той злости, которая нагоняла ужас на коллег Сэма, когда он сорок лет тому назад работал лесорубом на канадском берегу реки Мэримачи. Его губы и руки прекратили дрожать, по крайней мере, на некоторое время. Глаза, которыми он впился в Джуниора, вспыхнули, он хило, однако явным образом пренебрежительно прокашлялся. Когда Сэм заговорил, в его голосе не было слышно и следа бывшей плаксивости.

— Пошел ты на хер, пацан. Из тебя коп-то никакой, и футболиста из тебя никогда настоящего не было. Тебя в колледже даже в запасную команду не взяли, как я слышал.

Он перевел взгляд на офицера Дентона.

— А ты, Псюра Депутатский[137]. В воскресенье после девяти утра продажа разрешена законом, принятым еще в семидесятых. И не надо здесь никому мозги парить.

Теперь он уже смотрел на Джонни Карвера. Улыбка исчезла у того с лица, и покупатели в магазине притихли. Одна женщина обхватила себе горло руками.

— У меня есть деньги, настоящего веса монеты, и я покупаю то, что хочу.

Он двинулся в проход за стойку. Джуниор схватил Сэма сзади за штаны и рубашку, крутанул и толкнул его к дверям магазина.

— Эй! — отозвался Сэм, скользя подошвами по старым, замасленным досках пола. — А ну-ка, убери от меня руки! Убери на хер руки, говорю…

Джуниор, держа старика перед собой, погнал его через двери на улицу. Тот был легенький, словно сумка с перьями. Боже, он еще и пердел! Пук-пук-пук, словно какой-то игрушечный автомат!

Возле бордюра стоял фургончик Стабби Нормана с надписями на бортах: ПОКУПАЕМ & ПРОДАЕМ МЕБЕЛЬ и САМЫЕ ВЫСОКИЕ ЦЕНЫ ЗА АНТИКВАРИАТ. И сам Стабби стоял рядом с разинутым ртом. Джуниор не колебался. Он вогнал старого пьяницу, который что-то лепетал, головой прямо в борт фургона. Тонкий металл податливо звякнул БОНЬГ!

Джуниор подумал, что он мог убить вонючего засранца, только когда Неряха Сэм упал, как сноп, половина тела на тротуаре, половина в сточной канаве. Но Сэма Вердро нелегко было убить каким-то одним ударом о борт старого фургона. И заставить замолчать тоже. Он сначала вскрикнул, а потом начал рыдать. Упал на колени. Кровь текла ему по лицу из рассеченной брови. Он утерся, не веря собственным глазам, посмотрел себе на руку и растопырил пальцы, с которых капала кровь.

Движение на тротуаре моментально прекратилось, словно там кто-то вдруг затеял детскую игру «море волнуется». Пешеходы, выпучив глаза, смотрели на упавшего мужчину с протянутой окровавленной ладонью.

— Я засужу весь этот ёбаный город за полицейский беспредел! — завопил Сэм. — И ВЫИГРАЮ СУД!

По ступенькам магазина спустился Фрэдди и встал возле Джуниора.

— Ну, давай уже, говори, — сказал ему Джуниор.

— Что говорить?

— Что я превысил полномочия.

— А вот и ни хера. Ты сам слышал, что говорил Пит: не позволяйте никому себя обсирать. Здесь именно тот случай, партнер.

— Партнер!

От такого обращения у Джуниора подпрыгнуло сердце.

— У вас нет права выбрасывать меня на улицу, если я имею деньги! — не утихал Сэм. — Вы не имеете права меня бить! Я американский гражданин! Увидимся в суде!

— Удачи тебе, — сказал Фрэдди. — Суд находится в Касл Роке, а дорогу туда, как я слышал, заблокировано.

Он рывком поднял старика на ноги. Из носа Сэма продолжало течь, от крови его рубашка уже превратилась в красную манишку. Фрэдди потянулся рукой к своему поясу за пластиковыми наручниками. («Надо и себе такие получить», — подумал с восторгом Джуниор.) Через мгновенье они захлопнулись у Сэма на запястьях.

Фрэдди осмотрелся вокруг на свидетелей — кое-кто стоял на улице, несколько человек скучились перед дверями «Топлива & Бакалеи».

— Этот мужчина арестован за нарушение общественного порядка, оказание сопротивления полицейскому офицеру и покушение на нападение! — объявил он тем трубным голосом, который хорошо помнил Джуниор еще с его времен на футбольном поле. Услышанный от боковой линии, он каждый раз его раздражал. Теперь же он звучал просто очаровательно.

«Похоже, я взрослею», — подумал Джуниор.

— А также он арестован за нарушение нового антиалкогольного правила, введенного шефом Рендольфом. Посмотрите внимательно! — Он встряхнул Сэма. Кровь брызнула во все стороны с его лица и грязных волос. — Граждане, у нас сейчас кризисная ситуация, но теперь в городе новый шериф и он ее урегулирует. Приспосабливайтесь, переобувайтесь, научитесь получать удовольствие. Вот вам мой совет. Руководствуйтесь им, и я уверен, мы прекрасно переживем это состояние. А кто будет противодействовать… — он показал на руки Сэма, закованные за его спиной в наручники.

Пара зрителей даже зааплодировали. Для Джуниора Ренни эти аплодисменты были, словно глоток холодной воды в знойный день. Но потом, когда Фрэдди начал пихать окровавленного старика впереди себя по улице, Джуниор почувствовал на себе чей-то взгляд. Ощущение было таким острым, как будто кто-то пальцами толкнул его в затылок. Он обернулся и увидел Дейла Барбару. Тот стоял рядом с редактором газеты и смотрел на него прищуренными глазами. Барбару, который хорошенько помял его тем вечером на паркинге. Который успел накостылять им всем троим, пока они вместе не начали прессовать его толпой.

Положительные ощущения начали покидать Джуниора. Он буквально чувствовал, как они разлетаются прочь, словно птицы, у него из темени. Или как летучие мыши из колокольни.

— А что ты здесь делаешь? — спросил он Барбару.

— У меня есть вопрос получше, — вмешалась Джулия Шамвей со своей напряженной улыбкой. — Что это вы здесь делаете, жестоко издеваясь над человеком, который весит вчетверо меньше вас и втрое вас старше?

Джуниор затормозил с ответом. Он ощутил, как кровь бросилась ему в лицо и расцвела пятнами на щеках. Вдруг он увидел эту газетную суку в кладовой Маккейнов, в компании с Энджи и Доди. И Барбару там же. Вероятно, лежащим сверху на этой газетной суке, словно вправляет ей этот свой шпок-шпок.

На спасение Джуниору пришел Фрэдди. Говорил он спокойно. Со знакомым всему миру флегматичным лицом типичного полицейского.

— Все вопросы о новой политике полиции к новому шефу, мэм. А тем временем, лучше вам запомнить, что сейчас мы здесь сами по себе. Иногда, когда люди оказываются сами по себе, надо демонстрировать примеры.

— Иногда люди, оказавшись сами по себе, делают вещи, о которых потом им приходится очень сожалеть, — ответила Джулия. — Обычно, когда начинается следствие.

Уголки рта Фрэдди опустились. Он подтолкнул Сэма вперед и повел по тротуару.

Джуниор еще чуть-чуть задержался взглядом на Барби, и сказал:

— Не очень-то духарись при мне. И держись подальше, — большим пальцем он, словно ненароком, коснулся своего новенького, блестящего значка. — Перкинс умер, теперь я здесь закон.

— Джуниор, — произнес Барби, — у тебя какой-то скверный вид. Ты часом не болен?

Джуниор на это даже немного выпятился. А потом развернулся и поспешил вслед за своим новым партнером. Сжав кулаки.
6

В кризисные времена люди, чтобы получить какое-то утешение, предпочитают возвращаться к давно знакомому. Это правило действует как в отношении религиозно настроенных, так и в отношении язычников. Утро этого дня не стало сюрпризом для прихожан в Честер Милле; Пайпер Либби в Конго проповедовала о надежде, а Лестер Коггинс в Церкви Христа-Спасителя — об адском огне. Обе церкви были заполнены до отказа.

Пайпер цитировала Евангелие от Иоанна: «Новую заповедь даю Я вам: любите друг друга! Как Я вас люблю, так возлюбите и вы друг друга!»

Тем, кто заполнили скамейки в церкви Конго, она проповедовала, что молитва важна в кризисное время — молитва, которая утешает, молитва, которая дает силу, — но не менее важно помогать друг другу, полагаться один на одного и любить друг друга.

— Бог подвергает испытанию нас непонятными для нас вещами, — говорила она. — Иногда это болезни. Иногда внезапная смерть кого-то, кого мы любим. — Она бросила сочувствующий взгляд на Бренду Перкинс, которая сидела со склоненной головой, положив ладони себе на колени, скрытые под темным платьем. — А теперь это какой-то необъяснимый барьер, который отрезал нас от внешнего мира. Он вне нашего понимания, но также вне нашего понимания болезни и боль, и внезапные смерти хороших людей. Мы спрашиваем у Бога: почему? Но в Ветхом Завете есть ответ, тот, который Он дал Иову: «Или ты родился первым человеком, или раньше, чем горы, ты создан?» А в Новом, в более просветленном, Завете это ответ Иисуса его ученикам: «Любите друг друга, как Я вас любил». Вот именно это мы и должны делать сегодня и ежедневно, пока все не закончится: любить друг друга. Помогать друг другу. И ждать, когда закончится это испытание, потому что испытания Господние заканчиваются всегда.

Цитата Лестера Коггинса была взята из книги Числа (того раздела Библии, который мало вдохновляет на оптимизм).

— Терпите, согрешили вы перед Господом, и знайте, что ваш грех найдет вас!

Как и Пайпер Либби, Лестер так же воспользовался идеей испытания — постоянный проповеднический хит во время всяких хреновертей в продолжении всей человеческой истории, — но главным образом он сосредоточился на заразительности греха и на том, как Бог расправляется с такой заразой, у него это было похоже на то, что Господь выжимает ее Собственными Пальцами, как человек давит себе какой-то досадный прыщ, пока тот не брызнет гноем, как святой Колгейт.

А поскольку даже при ясном свете хорошего октябрьского утра он оставался более чем уверенным, что грех, за который наказан город, это его грех, Лестер был удивительно красноречивым. У многих в глазах стояли слезы, из ближайших рядов часто звучали восклицания: «Господи, помилуй!» В таком вдохновенном состоянии у Лестера даже во время проповедей зачастую рождались новые грандиозные идеи. Одна из таких, вынырнула у него в голове и сегодня, и он тут же ее объявил, не задумавшись ни на минуту. Некоторые вещи слишком яркие, слишком лучезарные, чтобы быть правильными.

— Сегодня же днем я поеду туда, где трасса № 119 упирается в непостижимые Врата Божьи, — произнес он.

— О, Иисус! — всхлипнула какая-то рыдающая женщина.

Остальные захлопали в ладоши или подняли руки в экстазе.

— Думаю, что в два часа. Я встану на колени прямо там, посреди пастбища, вот так! И буду молить Бога убрать эту беду.

На этот раз паства откликнулась еще более громкими восклицаниями: «Господи, помилуй! О, Иисус!» и «Господь благословен».

— Но сначала, — Лестер воздел руку, которой посреди ночи бил себе голую спину. — Сначала я хочу покаяться за тот ГРЕХ, который привел к такой БОЛИ и такой ПЕЧАЛИ и этой БЕДЕ! Если я буду молиться сам, Бог может не услышать меня. Если со мной будут молиться двое или трое, или даже пятеро, Бог все равно может не услышать меня, истинно говорю вам.

Они слушались, они подчинялись. Теперь уже все они воздели вверх руки и качались со стороны в сторону, охваченные той знаменитой Божьей лихорадкой.

— Но если бы ВСЕ ВЫ туда вышли, если бы мы начали молиться, встав в круг, прямо там, на Божьей траве, под синим Божьим небом… на виду у солдат, которые, как говорят, охраняют это творение Рук Божьих… если ВЫ ВСЕ выйдете, если МЫ ВСЕ будем молиться вместе, тогда мы сможем достичь самых глубин этого греха и вытянем его на свет, где он умрет, и тогда сотворится чудо Господа Всемогущего! ВЫЙДЕТЕ ЛИ ВЫ? ВСТАНЕТЕ ЛИ ВЫ ВМЕСТЕ СО МНОЙ НА КОЛЕНИ?

Конечно же, они пойдут. Конечно же, встанут на колени. Люди имеют такую радость от искренних молитвенных собраний во славу Господа и в хорошие, и в плохие времена. И когда бэнд заревел «Все, что делает мой Господь, все справедливо»[138] (тональность соль-мажор, Лестер на соло-гитаре), они запели так, что чуть крышу не снесло.

Конечно, там был и Джим Ренни. Это именно Джим Ренни назначил, кто кого будет подвозить туда на своих машинах.

0

13

7

    ПРОЧЬ СЕКРЕТНОСТЬ!

    СВОБОДУ ЧЕСТЕР МИЛЛУ!

    ПРОТЕСТУЕМ!!!

    ГДЕ? Молочная ферма Динсмора на 119 шоссе (достаточно увидеть

    разбитый лесовоз и военных АГЕНТОВ УГНЕТЕНИЯ)!

    КОГДА? 14:00 по восточному времени угнетения!

    КТО? ВЫ и каждый, кого вы сможете привести с собой!

    Скажите им, что мы желаем рассказать нашу историю масс-медиа!

    Скажите им, что МЫ ЖЕЛАЕМ ЗНАТЬ,

    КТО ЭТО СДЕЛАЛ! И ЗАЧЕМ!

    И главное, скажите им, что МЫ ЖЕЛАЕМ ВЫСКАЗАТЬСЯ!!!

    Это наш город! Мы должны за него биться!

    МЫ ДОЛЖНЫ ВОЗВРАТИТЬ ЕГО СЕБЕ!!!

    У нас можно получить плакаты, но позаботьтесь о том, чтобы

    принести и свои (и помните — злословие контрпродуктивно).

    БОРИСЬ С СИСТЕМОЙ!

    ПРОТИВОДЕЙСТВУЙ ЕЙ ДО КОНЦА!

        Комитет за свободу Честер Милла

8

Если в Честер Милле и был человек, который мог бы сделать своим персональным лозунгом старое выражение Ницше «Все, что меня не убивает, делает меня более стойким», то этим человеком был Ромео Бэрпи, шустряк с по-старомодному густым коком под Элвиса на голове и остроносыми казаками с эластичными вставками в голенищах на ногах. Имя он получил от своей романтической мамаши, франко-американки, а фамилию от папаши — ярого янки, практичного до самой глубины своего скупого сердца. В детстве Ромео пришлось выживать под прессом безжалостных насмешек, а иногда и избиений, но, наконец, он стал самым богатым человеком в Честер Милле. (То есть… нет. Самым богатым в городе был Джим Ренни, но большинство своих доходов ему приходилось скрывать.) Ромми владел самым большим и самым прибыльным независимым универмагом на весь штат. Когда-то, в-восьмидесятых, его потенциальные партнеры-кредиторы сказали, что он сошел с ума, если хочет начать бизнес под таким мерзким названием, как «Бэрпи». Ромми им ответил, что если такая же, как и у него, фамилия не мешает компании «Семена Бэрпи»[139], то ему самому и подавно. А теперь летом у него прекрасно раскупались майки с надписью: ВСТРЕЧАЙ МЕНЯ СО СЛЕРПИ[140] В БЭРПИ. Вот так, мои дорогие, лишенные воображения банкиры.

Своим успехом он был обязан главным образом тому, что мог угадать большой шанс и немилосердно его эксплуатировал. Около десяти в то воскресное утро — вскоре после того, как он увидел гонимого в сторону полицейского участка Неряху Сэма — к нему подкатил очередной большой шанс. Как это всегда случается, когда сам его неустанно выискиваешь.

Ромео заметил детей, которые вешали плакаты, сделанные на компьютере, и очень профессионально. Подростки — большинство на велосипедах, парочка на скейтбордах — густо залепили ими Мэйн-стрит. Демонстрация протеста на шоссе 119. Ромео задумался, кому же это стукнула в голову такая идея?

Он остановил одного из пареньков и спросил:

— Это моя идея, — ответил Джо Макклечи.

— Не врешь?

— Я никогда не вру, — сказал Джо.

Ромео протянул мальчику пятерку и, не смотря на его протесты, засунул банкноту поглубже ему в задний карман. Информация стоила денег. Ромми думал, что люди должны собраться на эту детскую демонстрацию. Всем безумно хочется высказать свое отчаяние, страх и справедливый гнев.

Вскоре после того, как он отпустил Чучело Джо и тот пошел своей дорогой, Ромео услышал, как люди говорят о послеобеденной общей молитве, которую будет вести пастор Коггинс. Божьей волей в том же самом месте и в то же самое время.

Ясно, что это знамение. И читается оно так: ЕСТЬ ШАНС НА ХОРОШУЮ ВЫРУЧКУ.

Ромео пошел к своему магазину, где торговля сейчас находилась в апатичном состоянии. В это воскресенье покупателей вообще было мало, да и те шли главным образом в «Фуд-Сити» и «Топливо & Бакалею». Большинство людей находились либо в церкви, либо оставались дома, смотрели новости. За кассой сидел Тоби Меннинг и также смотрел телеканал Си-Эн-Эн по маленькому телевизору, который работал от батареек.

— Выключай этот бред и замыкай кассу, — приказал ему Ромео.

— Вы серьезно, мистер Бэрпи?

— Да. Достань со склада большой тент. Скажи Лили, чтобы помогла тебе.

— Тот тент, для нашей летней ярмарки-распродажи?

— Именно тот, бэби. Мы установим его на том коровьем пастбище, где разбился самолет Чака Томпсона.

— На лугу у Алдена Динсмора? А если он захочет за это денег?

— Заплатим.

Ромео считал. В его универмаге продавалось почти все, включая удешевленные бакалейные товары, и как раз теперь в промышленном холодильнике позади магазина лежало где-то с тысячу паков просроченных сосисок «Счастливчик». Он купил их напрямую с фабрики в Род Айлэнде (компания «Счастливчик» уже закрылась, какие-то небольшие проблемы с микробами, слава Богу, хоть не кишечная палочка), надеясь распродать туристам и тем местным, которые будут скупаться на пикники перед Четвертым июля. Не так произошло, как ему хотелось, благодаря этой чертовой рецессии, но он все равно держался за те сосиски, упрямо держался, как обезьяна за орех. И вот, возможно, теперь…

«Продавать их, насаженными на те тайваньские спицы для садовых украшений, этого добра у меня еще не менее миллиарда, — размышлял он. — Выдумать какое-то остроумное название, типа Соси-За-Бак». Плюс, еще есть лаймовый концентрат, около сотни ящиков лимонада «Ямми-Тамми» и разный другой неликвид, который он уже и не надеялся продать без убытков.

— Думаю, нам придется также использовать всех «Голубых Носорогов»[141], - теперь уже его мозг щелкал быстро, как комптометр, именно так, как это нравилось Ромео.

Тоби проникся его энтузиазмом.

— Есть еще идеи, мистер Бэрпи?

Ромми продолжал выдумывать, каких еще ему, может, посчастливится избавиться товаров, которые он уже было думал провести по бухгалтерии в графе «чистые убытки». Да, эти дешевые флюгерки-крутилки на палочках… остатки бенгальских огней после Четвертого июля… слежавшиеся конфетки, которые он придерживал к Хэллоуину…

— Тоби, — сказал он. — Мы устроим самый большой пикник посреди поля изо всех, которые были в этом городе. Шевелись. У нас много работы.
9

Расти как раз был в больнице на обходе с доктором Гаскеллом, когда у него в кармане зачирикала рация, которую он взял с собой, поддавшись настойчивости Линды.

Голос ее звучал тихо, однако ясно.

— Расти, мне все же придется выйти на работу. Рендольф говорит, что после полудня, похоже, полгорода соберется на шоссе 119 прямо возле барьера — кто-то на общую молитву, а другие на демонстрацию. Ромео Бэрпи собирается растянуть там палатку и продавать хот-доги, значит, жди в этот вечер наплыва пациентов с гастроэнтеритом.

Расти застонал.

— Придется оставить девочек с Мартой, — голос Линды звучал обиженно-обеспокоенно, как у женщины, которой приходится защищаться. — Я ей шепну о проблеме Дженни.

— Хорошо, — он знал, что она останется дома, если он будет настаивать… и добьется этим лишь того, что все ее тревоги, которые начали утихать, только усилятся. А если там соберется такая толпа, она там действительно нужна.

— Благодарю тебя, — произнесла она. — Благодарю за понимание.

— Не забудь и собаку также отправить к Марте, — напомнил ей Расти. — Сама знаешь, что сказал Гаскелл.

Этим утром доктор Рон Гаскелл — Чудотворец — вырос в глазах семьи Эвереттов.

Вырос, как никогда до начала этого кризиса. Расти даже ожидать такого не мог, но воспринял это с признательностью. По мешкам под глазами, по отвисшим губам, он видел, как тяжело врачу. Чудотворец был уже слишком старым для такого напряжения. Лучше всего, что ему теперь удавалось, это дремать в ординаторской на третьем этаже. Но сейчас, кроме Джинни Томлинсон и Твича, только Расти с Гаскеллом держали оборону. Как назло, Купол накрыл город в такой хороший уик-энд, когда все, кто мог отсюда куда-то уехать, так и сделали.

Чудотворец, хотя и приближался к своему семидесятилетию, весь прошлый вечер провел на ногах в больнице вместе с Расти, пока Расти буквально силой не вытолкнул его за двери, и вновь был здесь в семь часов утра, когда прибыли Расти с Линдой и с дочерями на буксире. И с Одри, которая, попав в госпиталь «Кэти Рассел», чувствовала себя в новой для нее атмосфере довольно спокойно. Джуди и Дженнилл шли по обе стороны большой собаки, для уверенности дотрагиваясь до ее спины. Дженнилл выглядела насмерть перепуганной.

— Что с собакой? — спросил Гаскелл. А когда Расти ему рассказал, тот только кивнул и обратился к Дженнилл: — Давай-ка мы тебя осмотрим, дорогуша.

— Будет больно? — с боязнью спросила девочка.

— Не больше, чем от конфеты, которую ты получишь после того, как я посмотрю твои глазки.

Когда осмотр был закончен, взрослые оставили девочек с собакой в кабинете, а сами вышли в коридор. Доктор Гаскелл ссутулился. Казалось, за прошлую ночь он еще больше поседел.

— Каков твой диагноз, Расти? — спросил Гаскелл.

— Незначительная эпилепсия, короткие приступы. Думаю, из-за беспокойства и перевозбуждения, однако скуление Одри длилось на протяжении нескольких месяцев.

— Правильно. Мы начнем давать ей заронтин[142]. Ты согласен?

— Да, — Расти был растроган тем, что у него спрашивается сам врач. Ему стало стыдно за те прошлые свои слова и мысли о Гаскелле.

— А собака пусть остается рядом с ней, да?

— Конечно.

— Рон, с ней все будет благополучно? — спросила Линда. Тогда она еще не знала, что ей придется выходить на работу; тогда она еще думала, что спокойно проведет весь день вместе со своими девочками.

— С ней и сейчас все хорошо, — ответил Гаскелл. — У многих детей случаются приступы незначительной эпилепсии. У большинства из них все проходит после нескольких раз. У других иногда длится годами, но потом тоже проходит. Очень редко бывают какие-то продолжительные расстройства.

Линда повеселела. У Расти была надежда, что ей никогда не станет известно то, о чем промолчал Гаскелл: вместо того, чтобы найти выход из неврологических дебрей, некоторые несчастные дети углубляются в них, вырастая во взрослых эпилептиков. А большие эпилептические приступы могут причинить расстройства. Могут и убить.

И вот дождался, едва только закончил утренний обход (всего с полдесятка пациентов, одна из них мамочка-роженица безо всяких проблем), надеялся на чашечку кофе, прежде чем перебежать в амбулаторию, и тут этот звонок от Линды.

— Я уверена, что Марта охотно возьмет и Одри, — ответила она.

— Хорошо. Ты свою полицейскую рацию будешь держать при себе на дежурстве, да?

— Конечно, да.

— Тогда отдай свою домашнюю Марте. Согласуйте с ней канал связи. Если будет что-то не то с Дженнилл, я сразу прилечу.

— Хорошо. Благодарю, мой миленький. Есть какая-то надежда, что ты сможешь наведаться туда днем?

Расти размышлял о своих шансах, когда увидел Даги Твичела, тот приближался по коридору. Обычной своей походкой «все по барабану», с заложенной за ухо сигаретой, но Расти заметил, какое встревоженное у него лицо.

— Возможно, мне получится убежать на часок, но обещать не могу.

— Я понимаю, но так хорошо было бы увидеться с тобой.

— Мне тоже. Берегись там. И говори людям, чтобы не ели тех хот-догов. Бэрпи мог их хранить у себя в холодильнике десять тысяч лет.

— Там у него стэйки из мастодонтов, — подхватила Линда. — Конец связи, дорогой мой. Я буду тебя ждать.

Расти засунул рацию в карман своего белого халата, и обратился к Твичу.

— Что случилось? И убери сигарету у себя из-за уха. Здесь больница.

Твич достал сигарету из укрытия и взглянул на нее.

— Я хотел ее выкурить около склада.

— Плохая перспектива, — заметил Расти, — для того места, где хранится запас пропана.

— Именно об этом я и пришел тебе сказать. Большей части баллонов нет, пропали.

— Бред. Они же огромные. Точно не помню, каждый на три или на пять тысяч галлонов.

— Так что ты хочешь этим сказать? Я забыл заглянуть за веник?

Расти почесал затылок.

— Если они будут — кем бы там они не были — гасить это силовое поле дольше трех- четырёх дней, нам понадобится много газа.

— Расскажи мне что-то, чего я не знаю, — откликнулся Твич. — Согласно учетной карточке на дверях, там должно стоять семь баллонов, а в наличии лишь два. — Он положил сигарету себе в карман белого халата. — Я проверил и другой склад, просто на всякий случай: а что, если кто-то передвинул баллоны туда…

— Кому такое могло прийти в голову?

— А откуда мне знать, Боже правый. Короче, там хранятся самые необходимые в больнице вещи: садовые инструменты и прочее дерьмо. Зато там все указанные в карточке инструменты на месте, только удобрений, сука, почему-то нет.

Расти не волновала пропажа удобрений, он думал о пропане.

— Ну, если очень припечет, мы можем взять из городских запасов.

— Придется биться с Ренни.

— Это когда наша больница — его единственная надежда, если у него вдруг кое-что застопорится в груди? Сомневаюсь. Как ты думаешь, буду я иметь возможность на некоторое время вырваться отсюда после полудня?

— Как Чудотворец решит. Сейчас он выглядит боевым командиром.

— А где он?

— Спит наверху. И храпит, словно бешеный. Хочешь его разбудить?

— Нет, — ответил Расти. — Пусть поспит. И я не буду называть его больше Чудотворцем. После того, как он работал с того момента, когда на нас опустилась эта зараза, он заслуживает лучшего.

— Воля ваша, сенсэй. Ты достиг нового уровня просветления.

— Отсоси у меня, хуйлуша, — ответил Расти.
10

А теперь смотрите; смотрите очень внимательно.

Сейчас в Честер Милле два часа обычного, невероятно хорошего — такого, что аж глаза ломит — осеннего дня. Если бы отсюда не погнали прессу, фотокорреспонденты чувствовали бы себя, как в профессиональном раю. И не только потому, что деревья пылают на полную силу. Жители запертого города массово выдвигаются на пастбище Алдена Динсмора. Алден уже согласовал с Ромео Бэрпи сумму аренды: шестьсот долларов. Оба удовлетворены: фермер тем, что заставил бизнесмена значительно поднять ставку от сначала предложенных двухсот, а Ромео тем, что готов был дать и тысячу, если бы до этого дошло.

От демонстрантов и призывателей Иисуса Алден не получил и ломаного цента. Но это не означает, что он не имеет навара с них; фермер Динсмор родился ночью, однако же не в последнюю ночь создания. Как только появились первые машины, он определил большое место для автостоянки, сразу на северной стороне от того места, куда вчера попадали обломки самолета Чака Томпсона, и поставил там свою жену (Шелли), своего старшего сына (Олли, вы же помните Олли) и своего наемного рабочего по имени Мануэль Ортэга, беспаспортного янки, который умел поладить со всеми. Алден установил таксу пять долларов с машины — огромная сумма как для мелкого молочника, который в течение последних двух лет спасает свою ферму от загребущих лап банка только потому, что вцепился в нее зубами. Эта такса вызывает недовольство, а впрочем, не очень многочисленное: на ярмарке во Фрайбурге они платят дороже, а поскольку никто не хочет парковаться на обочинах шоссе, где на ближайших уже стоят машины тех, кто прибыл заранее (а с дальних пешком идти не менее чем полмили), выбора у них нет.

И какое же это странное, пестрое зрелище! Самый настоящий большой цирк на три арены, где обычные жители Честер Милла скопом выступают в главных ролях. Когда сюда прибывают Барби с Рози и Энсом Вилером (ресторан закрыт, они откроются вновь уже на ужин — только холодные сэндвичи, никаких блюд с гриля), смотрят они на все, затаив дыхание, разинув рты. Джулия Шамвей и Пит Фримэн фотографируют на пару. Джулия задерживается, чтобы подарить Барби привлекательную, хотя и большей мерой обращенную к самой себе улыбку.

— Охренительное шоу, как думаете?

Барби улыбается.

— Конечно, мэм.

На первой цирковой арене мы видим тех, которые откликнулись на объявления, развешенные Пугалом Джо и его бригадой. Демонстрантов собралось вполне приличное количество, почти двести человек, и шестьдесят сделанных ребятами плакатов (наиболее популярный — ПОЗОР! ВЫПУСТИТЕ НАС НА СВОБОДУ!!!) разобрали мгновенно. К счастью, многие люди принесли с собой собственные плакаты. Джо больше всего понравился тот, где поверх карты Милла начерчена тюремная решетка. Лисса Джеймисон его не просто держит, а еще и агрессивно им размахивает вверх-вниз. Тут же и Джек Эванс, бледный, хмурый. Его плакат — это коллаж из фотографий женщины, которая вчера истекла кровью насмерть.

КТО УБИЛ МОЮ ЖЕНУ? — взывает надпись. Чучелу Джо его очень жаль… но какой же крутой плакат! Если его увидят репортеры, они от радости все вместе обсерутся себе в коллективные штаны.

Джо сгруппировал демонстрантов в большой круг, кружащий прямо перед Куполом, линия которого обозначена мертвыми птицами с их стороны (со стороны Моттона военные их поубирали). Круг предоставляет возможность каждому из людей Джо — ему нравится считать их своими людьми — шанс помахать собственным плакатом в сторону охранников, которые стоят решительно (и до оголтелости оскорбительно) повернувшись к ним спинами. Джо раздал людям также листы с напечатанными «стихами для скандирования». Он их придумал вместе с Норри Келверт, скейтбордисткой и живой иконой верного Бэнни Дрэйка. Кроме того, что Норри умела на своей Блиц-доске отжигать головокружительные пируэты, она также находила простые и достойные рифмы, ничего себе? Одна из речевок звучит так: Ха-Ха-Ха! Хи-хи-хай! Честер Миллу волю дай! Другая: ВИНОВНЫ ВЫ! ВИНОВНЫ ВЫ! В ТОМ, ЧТО МЫ ЗДЕСЬ, КАК В ТЮРЬМЕ! Джо — очень нехотя — забраковал еще один шедевр Норри: Свободу печати! ИНФУ В МАССЫ! ПРОЧЬ СЕКРЕТНОСТЬ, Пидарасы!

— В данном случае мы должны быть политкорректными, — объяснил он ей. Сейчас же его интересовал другой вопрос: не слишком ли юна Норри Келверт для поцелуев? И еще, будет ли она целоваться с языком, если он отважится? Он не целовал еще ни одной девушки, но, если им судилось погибнуть здесь от голода, словно каким-то накрытым пластиковым сосудом жучкам, вероятно, следует попробовать ее поцеловать, пока еще есть время.

На следующей арене расположился молитвенный круг пастора Коггинса. У них истинно творческий подъем. В прекрасном порыве религиозной толерантности к хору Святого Спасителя присоединилось с десяток мужчин и женщин из хора церкви Конго. Они поют «Могущественная твердыня наш Господь»[143], к ним присоединяются также множество горожан, которые не посещают ни одной церкви. Поднимаясь в беззаботное синее небо, их голоса, а также пронзительные восклицания Лестера под одобрительные аминь и аллилуйя членов его молитвенного круга, вместе сплетаются в приемлемый звуковой контрапункт (хотя и не гармоничный — это уже было бы слишком). Молитвенный круг растет, падая на колени, к нему присоединяются и другие горожане, они ложат временно на землю свои плакатики и, сложив набожно руки, тянутся ими к небу. Пусть солдаты повернулись спинами к ним, но Бог же, наверняка, нет.

И самая большая, самая дерзкая арена этого цирка — центральная. Ромео Бэрпи натянул свой ярмарочный тент подальше от Купола, в шестидесяти ярдах на восток от молитвенного круга, выбрав это место после того, как проверил, куда именно дует легкий ветерок. Ему надо было убедиться, что дым от его жаровен достигает как молящихся, так и протестующих. Его единственной уступкой религиозной составляющей в этот день было то, что он приказывает Тоби Меннингу выключить его бубмбокс, из которого ревела песня Джеймса Макмертри о жизни в маленьком городке; потому что она не очень хорошо согласуется с гимнами «Большой Бог» или «Возвратись в дом Иисуса». Торговля идет чудесно, а дальше пойдет еще лучше. Ромео не имеет в отношении этого сомнений. От этих хот-догов — они размораживаются уже во время жаренья — кому-то позже может скрутить живот, но пахнут они посреди хорошего, наполненного солнечным светом дня просто очаровательно. Аромат сельской ярмарки, а не тюремной столовой. Вокруг с бумажными флюгерками-крутилками на тайваньских палочках бегает детвора, сухой траве Динсморовского пастбища угрожает пожар от бенгальских огней, которые оставались у Ромео нераспроданными — после Четвертого июля. Повсюду валяются пустые бумажные стаканчики из-под намешанных из цитрусовых порошков напитков (омерзительных) и наскоряк заваренного кофе (еще более мерзкого). Потом Ромео прикажет Тоби Меннингу заплатить какому-нибудь мальчику, возможно, сыну Динсмора, десять баксов, чтобы тот убрал мусор. Репутация в местном сообществе — это всегда важно. Однако сейчас Ромео полностью сосредоточен на своей импровизированной кассе, картонном ящике из-под туалетной бумаги «Шарман»[144]. Он принимает зелень и отдает сдачу серебристой мелочью: так Америка делает свой бизнес, бэби. Цену он назначил четыре бакса за хот-дог, и чтобы ему пропасть, если люди ее не заплатят. К закату солнца он надеется поднять три тысячи, может, немного больше.

А вон, взгляните! Там Расти Эверетт! Ему таки удалось вырваться! Молодчага! Ему немного жаль, что он не заехал к девочкам — им бы здесь понравилось, это приглушило бы их страхи, увидеть столько радостного народа вокруг, — хотя у Дженни это, наверняка, могло бы послужить причиной лишнего возбуждения.

Они с Линдой одновременно замечают друг друга, и он начинает взволнованно ей махать, буквально подскакивая вверх. С заплетенными в косички волосами — прическа, которую она носит почти всегда на службе — его бескомпромиссная Полицейская выглядит, как какая-то школьница — черлидерша. Линда стоит рядом с сестрой Твича Рози и тем парнягой, который стряпает в ее ресторане. Расти немного удивлен, он думал, что Барбара уехал из города. Какое-то недоразумение с Большим Джимом Ренни. Расти слышал, что вроде бы случилась какая-то потасовка в баре, хотя тогда была не его смена, когда латали ее участников. Вот и хорошо. Расти и без этого достаточно налатался клиентов «Диппера».

Он обнимает свою жену, целует ее в губы, и целует в щеку Рози. Здоровается с поваром, и их вновь знакомят.

— Только взгляните на те хот-доги, — стонет Расти. — О Господи.

— Готовьте кровати, доктор, — говорит Барби, и все смеются. Удивительно, как люди могут смеяться при таких обстоятельствах, и не только они… но, Боже правый, почему бы и нет? Если ты не способен смеяться, когда дела плохи — рассмеяться, пошутить, — значит, ты или мертв, или предпочел бы умереть.

— Забавно тут, — говорит Рози, не зная, когда подойдет к концу эта забава. Мимо них пролетает фрисби. Рози выхватывает тарелку прямо из воздуха и запускает ее назад Бэнни Дрэйку, который прыгает, чтобы ее изловить и с разворота перебрасывает ее Норри Келверт, та ловит ее у себя за спиной — щеголяет! Молитвенный круг молится. Смешанный хор, теперь уже полностью слаженно, в полную грудь выводит самый большой хит всех времен «Вперед, Христовы воины»[145]. Чья-то девочка, возрастом не старше Джуди, бежит мимо них, юбочка телепается вокруг ее пухленьких колен, зажала бенгальский огонек в кулачке, а во второй руке держит стакан с тем ужасным «лимон-адом». Широким кругом кружат и кружат демонстранты, скандируя: Ха-Ха-Ха! Хи-хи-хай! Честер Миллу волю дай! А сверху пушистые тучки с темными брюшками наплывают с южной, Моттонской стороны… но, достигнув солдат, разлетаются, обходя Купол. А тут у них над головами небо — чисто-синее, ни облачка. У Динсмора на поле кое-кто засмотрелся на те тучи, размышляет, будут ли идти дожди в Честер Милле, но никто не говорит об этом вслух.

— Не знаю, будет ли здесь так же весело в следующее воскресенье, — проговаривает Барби.

Линда Эверетт бросает на него взгляд. Это недружеский взгляд.

— Вы бы лучше подумали, прежде чем…

Ее перебивает Рози:

— Смотрите-ка. Зачем тот паренек так гонит, он же перевернется. Ненавижу эти квадроциклы.

Они все смотрят на маленький вездеход на толстых колесах, как тот по диагонали перерезает обозначенное октябрьским заморозком пастбище. Не прямо в их сторону мчится, но точно к Куполу. И очень быстро. Несколько солдат, услышав приближение рева двигателя, все-таки оборачиваются.

— О Боже, хотя бы он не перевернулся, — вскрикивает Линда Эверетт. Рори Динсмор не переворачивается. Лучше бы он перевернулся.
11

Любая идея — как вирус гриппа. Рано или поздно кто-то ее подхватит. Эту идею наконец-то подхватил Объединенный комитет начальников штабов, ее обсасывали на нескольких заседаниях, где также присутствовал бывший командир Барби полковник Джеймс О. Кокс. Рано или поздно кто-то должен был заразиться этой же идеей и в Честер Милле, и ничего странного не было в том, что этим кто-то стал Рори Динсмор, который беспрекословно имел самый острый ум среди своих родственников («Я понятия не имею, в кого он уродился» — сказала Шелли Динсмор, когда Рори принес домой свой первый табель, где стояли только «отлично»… и произнесла она эти слова скорее обеспокоено, чем горделиво). Если бы он жил в самом городе (и еще, если бы имел компьютер, которого у него не было), Рори вне всяких сомнений стал бы членом бригады Чучела Джо Макклечи.

Рори запретили идти на карнавал-молитву-демонстрацию; вместо пожирания подозрительных хот-догов и помощи на временной автостоянке, отец ему приказал остаться дома и подоить коров. После этого он должен был намазать им дойки «Вымячим Бальзамом»[146] — ненавистная Рори процедура.

— А когда сиськи у них будут блестеть, как новенькие, — наставлял его отец, — тогда уберешь в коровнике и подбросишь им немного сена.

Он был наказан за то, что вчера он, вопреки запрету отца, приблизился к Куполу. И даже постучал по нему, Господи помилуй. Апелляция к матери, которая часто его выручала, на этот раз не подействовала.

— Ты мог погибнуть, — сказала Шелли. — К тому же отец говорит, ты встревал в разговоры взрослых.

— Я только подсказал им имя повара! — запротестовал Рори и за это вновь получил подзатыльник от отца, на что с молчаливым удовольствием созерцал Олли.

— Слишком ты умный, это не доведет тебя до добра, — сказал Алден. Прячась за отцовской спиной, Олли показал ему язык. И это заметила Шелли… и тут Олли и сам получил подзатыльник от нее. Но ему она не запретила наслаждаться радостью неожиданной ярмарки.

— И не трогай тот чертов тарантас, — предупредил Алден, показывая на квадроцикл, который стоял под навесом между коровниками № 1 и № 2. — Носи сено руками. Физическая работа тебя хоть немного укрепит.

После того все бестолковые Динсморы вместе отправились через поле к тенту Ромео, оставив одного сообразительного с вилами и большой, как вазон, банкой Вымячего Бальзама.

Рори взялся за работу мрачно, однако делал все тщательно; прыткий ум не раз заводил его в блудни, но он был хорошим сыном своих родителей, и мысль, чтобы кое-как делать даже то, что было ему предназначено как наказание, никогда не всплывала у него в голове. Сначала у него в голове вообще было пусто. Он находился в том благословенном, бездумном состоянии, которое нередко оказывалось плодотворным; это та почва, на которой вырастают наши ярчайшие мечты и самые большие идеи (как хорошие, так и безнадежно глупые), чтобы неожиданно расцвести, даже вспыхнуть. А впрочем, к ним всегда приводит какая-то ассоциативная цепочка.

Когда Рори начал заметать центральный проход в первом коровнике (ненавистную смазку доек он решил оставить напоследок), оттуда послышалась серия звуков пух-пох-пам, которые могли издавать только петарды. Издалека это было немного похоже на выстрелы. Это навеяло ему в памяти отцовское ружье калибра.30-.30[147], которое хранилось в шкафу. Ребятам дотрагиваться до него было строго запрещено, кроме как под контролем — когда они стреляли по мишеням, или в охотничий сезон, — но шкаф стоял незапертым и патроны также лежали там, на верхней полке.

Вот тут-то и родилась идея. Рори подумал: «Может, у меня получится прострелить дырку в том барьере или хоть трещину сделать?» Перед глазами у него мелькнула картина, яркая и четкая, словно он касается спичкой воздушного шарика.

Он бросил метлу на землю и побежал в дом. Как у многих быстрых людей (особенно у быстрых детей) озарение закрывало ему способность к размышлению. Если бы подобная идея пришла в голову его старшему брату (что навряд ли), Олли подумал бы: «Если самолет не смог пролететь через барьер и лесовоз на полной скорости его не пробил, то, как сможет пуля?» А еще он мог размышлять так: «Я из-за одного непослушания уже заработал себе наказание, а это возведет мою вину в девятую степень».

Да нет… Олли бы так едва ли подумал. Математические представления Олли не превышали простых арифметических действий.

Напротив, Рори уже знал алгебру на уровне колледжа и был от нее в восторге. Если бы его спросили, каким образом пуля может достичь того, чего не получилось достичь ни самолету, ни лесовозу, он ответил бы, что ударный эффект пули «Винчестер EliteХР3»[148] намного более мощный. Это очевидный факт. Во-первых, удар будет сконцентрирован на кончике одиннадцатиграммовой пули. Он был уверен, что дело выгорит. В запланированном им деле присутствовала безоговорочная элегантность алгебраического уравнения.

Рори представил собственное улыбающееся (но, конечно, скромное) лицо на первой странице газеты «США Сегодня»[149]; как он дает интервью Брайану Вильямсу для «Ежевечерних новостей»[150], как во время парада в его честь он сидит на усыпанной цветами платформе, в окружении девушек того типа, которые становятся королевами выпускного бала (скорее всего, в платьях без бретелек, а возможно, и в купальниках), как он машет рукой толпе, а вокруг волнами взлетают конфетти. Он станет МАЛЬЧИКОМ, КОТОРЫЙ СПАС ЧЕСТЕР МИЛЛ.

Он выхватил ружье из шкафа, встал на стульчик-лесенку и достал с полки коробку патронов для ХP3. Зарядил сразу два патрона (один о запасе) и выбежал во двор, держа ружье высоко над головой, словно какой-то повстанец-победитель (однако если быть справедливым — так он еще и соблюдал правила безопасности, даже не задумываясь об этом). Ключ к вездеходу «Ямаха», на котором ему запрещено было выезжать, висел на гвозде в коровнике № 1. Пристраивая ружье на багажник под пружинными стропами, он держал ключ за брелок в зубах. Думал, с каким звуком треснет Купол. Наверное, следовало бы прихватить и стрелковые наушники с верхней полки, но возвращаться за ними было немыслимо; он должен был все сделать сейчас же.

Так оно и бывает с грандиозными идеями.

Он выехал из-за коровника № 2 и остановился, задержавшись лишь для того, чтобы оценить размеры толпы на поле. Вопреки возбуждению, он понял, что не следует ему ехать туда, где Купол перегородил шоссе (там, где на нем, словно на немытом лобовом стекле, все еще прослеживались пятна после вчерашних катастроф). Кто-то может его остановить ранее, чем он успеет расколоть Купол. И тогда вместо того, чтобы стать МАЛЬЧИКОМ, КОТОРЫЙ СПАС ЧЕСТЕР МИЛЛ, он окажется МАЛЬЧИКОМ, КОТОРЫЙ БУДЕТ МАСЛИТЬ КОРОВАМ ДОЙКИ ЦЕЛЫЙ ГОД. К тому же всю первую неделю будет заниматься этим на коленях, потому что на отбитый зад сесть у него не будет сил. Кто-то другой воспользуется его грандиозной идеей.

Итак, он помчал по диагонали, которая должна была вывести его к Куполу где-то за пятьсот ярдов от тента, назначив себе место для остановки там, где посреди травы виднелись вмятины. Он знал, что это места, куда попадали птицы. Он увидел, как солдаты оборачиваются на рев его двигателя. Он слышал тревожные вопли людей, которые собрались кто на молитву, кто на ярмарку. Голоса певцов нескладно смешались, хор замолчал.

А что самое плохое, он увидел отца, который махал ему своей грязной кепкой «Джон Дир» и кричал: «АХ ТЫ Ж, РОРИ, ОСТАНОВИСЬ, ЧЕРТИ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛИ!»

Рори уже очень далеко зашел в этом деле, чтобы останавливаться — нет рода без урода, или как там, — он на самом деле не желал останавливаться. «Ямаха» подпрыгнула на бугорке, и его подбросило из сидения, удержался он лишь руками и хохотал при этом, словно сумасшедший. Оказалось, что такая же, как и у отца, кепка «Джон Дир» на его голове повернута задом наперед, и он не помнил, каким именно образом он ее надел. Вездеход наклонился набок, но решил выровняться. Вот он уже почти на месте, и один из солдат не выдержал и тоже кричит ему «стой».

Рори остановился, и так резко, что едва не вылетел через руль квадроцикла. Он забыл поставить чертову тележку на нейтралку, и та прыгнула вперед, ударившись об Купол, и только тогда заглохла. Рори услышал скрежет металла и хруст разбитых фар.

Испугавшись, что вездеход на них сейчас наедет (глаз, который не видит ничего между собой и объектом, который резко приближается, включает мощные инстинкты), солдаты бросились врассыпную, оставив свободное пространство и таким образом лишив Рори необходимости призвать их к тому, чтобы они отошли от места возможного пролома с осколками. Ему хотелось стать героем, но ради этого убивать или ранить кого-то ему совсем не хотелось.

Надо было спешить. Ближайшие люди находились на автостоянке и возле ярмарочного тента, и оттуда уже бежали к нему наперегонки. Среди них были его отец и брат, они кричали ему на бегу, чтобы он бы не делал того, что ему там, к черту, вздумало сделать.

Рори выдернул ружье из-под пружинных строп, упер себе в плечо приклад и прицелился в невидимый барьер пятью футами выше тройки мертвых воробьев.

— Не делай этого, парень, это глупая идея! — сказал ему кто-то из солдат.

Рори не обратил на него внимания, потому что идея была хорошая. Люди, которые бежали от стоянки и от тента, были уже почти рядом. Кто-то — это был Лестер Коггинс, который бегал намного лучше, чем играл на гитаре, кричал:

— Во имя Господа, сынок, не делай этого!

Рори нажал на курок. Нет, только попробовал. Предохранитель был включен. Он осмотрелся через плечо и увидел высокого, худого проповедника из церкви святош, который опередил его запыхавшегося, с покрасневшим лицом отца. У Лестера выбилась из брюк и развевалась на бегу рубашка. Глаза выпяченные. Прямо за ним мчался повар из «Розы- Шиповника». Они уже были меньше чем в шестидесяти ярдах, и преподобный, так казалось, включил в себе четвертую скорость.

Рори снял предохранитель.

— Нет, мальчик, нет! — снова закричал по ту сторону Купола какой-то солдат, одновременно приседая с раскинутым руками.

Рори не обращал внимания. Так всегда бывает с грандиозными идеями. Он выстрелил.

На его несчастье, выстрел был точным. Быстро летящая пуля врезалась в Купол под прямым углом, срикошетила и, словно от резины, отскочила назад. Рори не почувствовал резкой боли, только яркий белый свет вспыхнул в его голове, когда меньший из двух фрагментов пули вырвал ему левый глаз и засел в мозге. Фонтаном брызнула кровь, потом, когда мальчик упал на колени, закрыв руками лицо, она потекла ему и сквозь пальцы.
12

— Я ослеп! Я ослеп! — кричал Рори, и Лестер моментально вспомнил те слова, на которых остановился его палец: сумасшествие, слепота, и оцепенение сердца.

— Я ослеп! Я ослеп!

Лестер отодвинул руки мальчика и увидел красную дыру глазницы. Остатки самого глаза прилипли Рори к щеке. Тот поднял голову к Лестеру, и остатки его глаза хлюпнулись в траву.

Лестер успел обнять мальчика на мгновение, но тут подбежал отец Рори и вырвал сына у него из рук. Вот и хорошо. Так и должно быть. Лестер согрешил и умолял наставлений у Бога. Наставление ему было дано, и ответ не замедлил. Теперь он знал, что делать с грехами, к которым его привел Джеймс Ренни.

Слепой мальчик указал ему путь.

0

14

Из огня да в полымя
1

Позже, Расти Эверетт мог припомнить разве что переполох. Единственным образом, который очень ярко запечатлелся в его памяти, был голый торс пастора Коггинса: белая, словно рыбий живот, кожа и ступеньки ребер.

Напротив, Барби — возможно, из-за того, что полковник Кокс возложил на него задачу вновь стать дознавателем — видел все. И ему наиболее ярко запомнился не Коггинс без рубашки, а Мэлвин Ширлз, который, нацелившись на него пальцем, слегка качнул набок головой — жест, понятный любому мужчине, который означает: мы еще не разобрались окончательно, красавчик.

А что запомнили остальные люди — и навряд ли, чтобы что-то другое смогло лучше подтолкнуть милловцев к осознанию того, в какой ситуации оказался их город, — это всхлипы отца, который держал на руках своего злосчастного окровавленного сына, и крик матери: «Алден, он живой? ВСЕ ЛИ С НИМ В ПОРЯДКЕ?» в то время как она пробивалась к месту происшествия своим (фунтов на шестьдесят более тяжелым, чем норма) телом.

Барби видел, как через толпу, которая уже теснилась вокруг мальчика, протискивается Расти Эверетт, чтобы присоединиться к двум мужчинам, которые уже стояли там на коленях — Алдену и Лестеру. Алден баюкал сына на руках, а пастор Коггинс смотрел на них, разинув перекошенный, словно ворота с сорванным навесом, рот. От Расти не отставала и его жена. Он упал на колени между Алденом и Лестером, стараясь расцепить руки мальчика, которыми тот заслонял себе лицо. Алден, что, по мнению Барби, было и не удивительно, съездил Расти прямо в нос. Из носа у того хлынула кровь.

— Нет! Позволь ему помочь! — крикнула жена фельдшера.

«Линда, — припомнил Барби. — Ее зовут Линда, и она служит в полиции».

— Нет! Алден! Нет! — ухватила Линда фермера за плечо, и тот развернулся, явно готовый ударить и ее. Ни следа здравого смысла на его лице; он превратился в зверя, который защищает своего малыша. Барби бросился вперед, готовый в полете перехватить руку фермера, если тот будет бить, но тут ему пришла в голову более здравая мысль.

— Здесь медик, — сказал он, наклонившись к лицу Алдена, заслоняя собой с поля его зрения Линду. — Медик, медик, ме…

Кто-то резко дернул Барби сзади за ворот, того аж развернуло. Он только и успел заметить, что это Мэл Ширлз, один из дружков Джуниора, и что тот в синей форменной рубашке и на груди у него блестит полицейский значок.

«Вот попандос», — подумал Барби, и, как оказалось, не ошибся. Ширлз съездил ему в лицо, точь-в-точь, как в тот вечер на парковке возле «Диппера». Наверняка, целил в нос, но не попал, и вместо этого у Барби губы чвакнулись об зубы.

Ширлз замахнулся вновь, но Джеки Веттингтон — нежелательная партнерша Ширлза в этот день — своевременно перехватила его руку.

— Прекратите! — крикнула она. — Офицер, не делайте этого!

В какое-то мгновение не было ясно, что произойдет дальше. Но тут как раз Олли Динсмор, следом за которым бежала заплаканная, запыхавшаяся мать, шмыгнув между копами, оттолкнув Ширлза в сторону.

Ширлз опустил кулак.

— О'кей, — процедил он. — Но ты находишься на месте уголовного преступления, мудак. Здесь идет полицейское расследование. Вот так.

Барби вытер окровавленный рот тылом ладони, подумав: «Из огня да в полымя; черт бы тебя побрал…»
2

Единственным, что изо всего этого услышал Расти, было слово медик, которое выкрикивал Барби. Наконец он произнес его и сам.

— Я медик, мистер Динсмор. Расти Эверетт. Вы меня знаете. Позвольте мне осмотреть вашего мальчика.

— Пусти его, Алден! — всхлипнула Шелли. — Дай ему осмотреть Рори!

Алден ослабил объятия сына, которого он качал у себя на коленях, где джинсы уже совсем промокли от крови. Рори тут же вновь заслонил себе лицо руками. Расти осторожно, по возможности деликатнее взялся за его руки и опустил их вниз. Он надеялся, что не увидит там того, чего больше всего боялся, однако глазница зияла пустотой, заполненной лишь истекающей кровью. И мозг за глазницей тоже пострадал очень сильно. Неожидаемым стало то, что слепо тупился вникуда подкатанный под лоб уцелевший глаз мальчика.

Расти начал снимать с себя рубашку, но проповедник уже держал в руках свою. С голого торса Коггинса, худого и белого впереди, а на спине покрытого перекрестными красными рубцами, стекал густой пот. Он протянул рубашку Расти.

— Нет, — сказал Расти. — Порвите ее, порвите.

Лестер сначала не понял. А потом разорвал рубашку пополам. Теперь уже прибыли и остальные полицейские помощники и кадровые копы — Генри Моррисон, Джордж Фредерик, Джеки Веттингтон, Фрэдди Дентон — кричали на новичков, чтобы те быстрее шевелились, помогали оттеснять толпу, очищать местность от зевак. Новички взялись за дело с дорогой душою. Кого-то сбили с ног, среди них и знаменитую мучительницу кукол «Братц» Саманту Буши. Малыш Уолтер сидел у Сэмми в рюкзаке-кенгуру, и, когда она плюхнулась на жопу, заверещали они оба. Даже не взглянув, через них переступил Джуниор Ренни, вцепившись за мать раненого Рори, он и ее чуть не повалил наземь, но тут вмешался Фрэдди Дентон.

— Эй, Джуниор, брось! Это мать того мальчика! Отпусти ее!

— Полицейский беспредел! — лежа на траве, голосила Сэмми Буши. — Полицейский бес…

И тут, вместе с Картером Тибодо (конечно же, держа его за руку) подоспела Джорджия Руа, самая новая рекрутша из возглавленного Питером Рендольфом департамента полиции. Джорджия ткнула сапогом Сэмми в одну из сисек — ударом это нельзя было назвать — и произнесла:

— Заткни глотку, ты, лесбийская сука.

Джуниор оставил в покое мать Рори и подошел туда, где стояли Мэл, Картер и Джорджия. Они сверлили глазами Барби. Джуниор присоединил к ним свой взгляд с мыслью, что этот повар все время попадается ему, словно та чертова неразменная монета. Подумал, как Бааарби прекрасно выглядел бы в соседней камере с Неряхой Сэмом. А еще Джуниор подумал, что служить копом — это подарок судьбы; именно это помогло ему, наконец-то, избавиться от головной боли.

Расти взял половинку разорванной рубашки Лестера, и еще раз разорвал пополам. Свернул один кусок и уже чуть ли не приложил его к ране на лице мальчика, но вдруг передумал и отдал тампон отцу ребенка.

— Приложите это к…

Слова выходили непонятными; в горле хлюпала кровь, которая затекла туда из его разбитого носа. Расти отхаркался, отвернувшись, сплюнул сгусток в траву, и тогда попытался вновь.

— Отец, приложите к ране. Слегка нажимайте. Одной рукой придерживайте ему затылок и нажимайте.

Хоть и находившийся вне себя, отец мальчика послушно выполнил приказ. Импровизированный тампон моментально промок от крови, однако Алден Динсмор явно немного успокоился. Занятие конкретным делом помогает. Почти всегда. Куском, который остался, Расти махнул Лестеру.

— Еще! — сказал он, и Лестер начал рвать рубашку на еще более мелкие лоскуты. Подняв руку Динсмора, Расти убрал первый тампон, который уже промок полностью и стал лишним. Увидев пустую глазницу, вскрикнула Шелли Динсмор.

— Ох, мой мальчик! Мой сыночек!

Мелкой рысью подбежал Питер Рендольф, закашлившийся-запыхавшийся. И все равно он намного опередил Джима Ренни, который, помня о своем недоброкачественном моторе, плелся медленно вниз по полю по траве там, где толпа уже успела протоптать широкую тропу. И думал он о том, что вот какой хреновертью все здесь обернулось. В дальнейшем все подобные мероприятия в городе должны происходить только после получения соответствующего разрешения. И если он будет иметь к этому отношение (а он будет иметь, как всегда), такое разрешение получить будет тяжело.

— Уберите отсюда людей, — гаркнул Рендольф офицеру Моррисону. А когда Генри отвернулся, чтобы выполнять его приказ, сказал: — Граждане, отойдите назад! Очистите территорию!

Моррисон и сам закричал:

— Офицеры, все в шеренгу! Оттесняйте толпу. А кто будет упираться, тех в наручники!

Народ начал понемногу отодвигаться. Барби задержался.

— Мистер Эверетт… Расти… вам не нужна помощь? У вас все нормально?

— Нормально, — откликнулся Расти, и по выражению его лица Барби понял все, что хотел знать: с фельдшером все обстоит благополучно, только нос кровит. А вот с мальчиком отнюдь не все хорошо, и никогда не будет, даже если он останется живым. Расти прислонил свежий тампон к кровоточащей глазнице, и вновь положил туда отцовскую руку.

— Поддерживайте ему затылок, — напомнил он. — Давите сильнее. Сильнее.

Барби уже было сделал шаг назад, и тут мальчик вдруг заговорил.
3

— Это Хэллоуин. Нельзя… мы не можем…

Прекратив скатывать в очередной тампон кусок рубашки, застыл Расти. Он словно вновь оказался в спальне своих дочерей, вслушиваясь в лепет Дженни: «Это Большая Тыква во всем виновата!»

Он кинул взгляд поверх голов на Линду. Она тоже услышала эти слова. Линда вытаращилась, раскрасневшиеся до этого щеки у нее моментально побелели.

— Линда! — позвал ее Расти. — Достань свою рацию! Свяжись с больницей! Скажи Твичу, чтобы пригнал санитарную…

— Огонь! — закричал Рори Динсмор высоким, срывающимся голосом. Лестер вытаращился на него, как, наверное, Моисей когда-то вытаращился на горящий куст. — Огонь! Автобус в огне! Все кричат! Берегитесь Хэллоуина!

Все вокруг притихли, прислушиваясь к крикам мальчика. Его услышал даже Джим Ренни, который именно в это время добрался до дальних спин и начал прокладывать себе локтями путь через толпу.

— Линда! — закричал Расти. — Свяжись с больницей. Нам нужна помощь!

Она моментально пришла в себя, словно кто-то всплеснул ладонями ей перед лицом. И сняла с пояса рацию уоки-токи.

Рори дернулся и скатился вниз на затоптанную траву, у него начались судороги.

— Что с ним такое? — это вскрикнул его отец.

— О Господи Иисусе, он умирает! — это его мать.

Расти перевернул судорожно дрожащего мальчика (стараясь при этом не думать о Дженни, но, конечно же, это было невозможно) и задрал ему подбородок, чтобы обеспечить лучшую вентиляцию легких.

— Давайте, отец, — напомнил он Алдену. — Не перекладывайте на меня всю работу. Беритесь за затылок. Давите на глазницу. Останавливаем кровотечение.

Нажатием можно было загнать еще глубже тот осколок, которым мальчику выбило глаз, но Расти займется этим позже. Если, конечно, мальчик не умрет прямо тут, на траве.

Почти рядом — однако же, так далеко — наконец подал голос один из солдат. Совсем еще юный, он выглядел напуганным и растерянным.

— Мы старались его остановить. Мальчик не слушал. Мы ничего не могли сделать.

Пит Фримэн, с фотоаппаратом, который висел на ремешке у него где-то возле колена, подарил молодому бойцу исключительно горькую улыбку.

— Вы знаете, нам это понятно. Если до этого у нас были хоть какие-то сомнения, то теперь их нет.
4

Не успел Барби раствориться в толпе, как его за локоть ухватил Мэл Ширлз.

— Убери от меня руки, — произнес Барби мягко.

Ширлз продемонстрировал зубы в собственной версии улыбки.

— И не мечтай, хуйло. — И тогда громко: — Шеф! Эй, шеф!

Питер Рендольф обернулся к нему, раздраженно хмурясь.

— Этот человек мне мешал, когда я старался очистить территорию. Я могу его арестовать?

Рендольф открыл, было, рот и, наверное, хотел сказать: «Не говори глупостей». Но сначала оглянулся вокруг. К небольшой компании наконец-то присоединился Джим Ренни и наблюдал, как Эверетт работает с мальчиком. Ригидными глазами закаменелой рептилии Ренни взглянул на Барби, перевел взгляд на Рендольфа и слегка кивнул.

Это заметил Мэл. Его улыбка стала еще шире.

— Джеки? Офицер Веттингтон, я хотел сказать. Можно у вас одолжить наручники.

Скалился и Джуниор с остальной частью своей стаи. Это зрелище было куда более интересным, чем какой-то истекающий кровью пацан, и намного более интересным занятием, чем разгонять толпу святош и тупиц с плакатами.

— Как не вертится, сученок, но расплата его найдет, Бааарби, — пропел Джуниор.

На лице Джеки читалось сомнение.

— Питер… шеф, я хотела сказать… думаю, этот человек только хотел помо…

— Закройте его, — перебил ее Рендольф. — Мы выясним, чего он хотел или не хотел позже. Сейчас мне нужно прекратить беспорядок здесь. — Он повысил голос: — Граждане, все закончилось! Все поразвлеклись, и видите, что вышло? А теперь расходитесь по своим домам.

Джеки уже отстегивала пластиковые наручники со своего пояса (она не собиралась отдавать их Мэлу Ширлзу, оденет их сама), но тут заговорила Джулия Шамвей. Она стояла прямо позади Рендольфа и Большого Джима (Большой Джим фактически отодвинул ее в сторону, когда сюда пробирался).

— На вашем месте я бы этого не делала, шеф Рендольф, если вы, конечно, не хотите, чтобы департамент полиции был обесславлен на первой странице «Демократа», — улыбнулась она своей фирменной улыбкой Моны Лизы. — Тем более, вы новичок на этой должности, и тому подобное.

— О чем это вы? — спросил Рендольф. Его взгляд стал еще более пасмурным, превратив лицо в неприятную, подряпанную маску.

Джулия показала ему свою фотокамеру — такую же, как и у Пита Фримэна, только немного более старой модели.

— У меня здесь несколько кадров: как мистер Барбара помогает Расти Эверетту с раненным мальчиком, в то время, как офицер Ширлз оттягивает оттуда мистера Барбару без всякой видимой причины… и кадр, где офицер Ширлз бьет мистера Барбару по губам. Тоже без всякой видимой причины. Я не очень ловкий фотограф, но этот кадр вышел вполне приличного качества. Хотите посмотреть, шеф Рендольф? Это просто, у меня цифровая камера.

Джулия все больше нравилась Барби, но он почему-то подумал, что с ее стороны это чистый блеф. Если она действительно что-то здесь фотографировала, почему тогда держит в левой руке крышку от объектива, словно только-только ее сняла?

— Это неправда, шеф, — заявил Мэл. — Он сам замахнулся на меня, чтобы ударить. Спросите Джуниора.

— Думаю, мои снимки вам покажут, что младший мистер Ренни был занят разгоном толпы и в то мгновение, когда был нанесен удар, стоял, обернувшись к ним спиной, — сказала Джулия.

Рендольф бросил на нее злой взгляд.

— Я могу конфисковать вашу фотокамеру. Как доказательство.

— Конечно, можете, — согласилась она радостно. — И Питер Фримэн снимет, как вы это будете делать. Тогда вы сможете конфисковать и его камеру… но все здесь увидят, как вы это будете делать.

— Джулия, на чьей вы стороне? — спросил Большой Джим. На его лице застыла фирменная улыбка — злая улыбка акулы, которая вот-вот откусит какому-то пухленькому пловцу кусок его сраки.

В ответ Джулия улыбнулась ему по-своему, глаза ее сияли прямо-таки детской заинтересованной невинностью.

— А что, у нас теперь разные законы, Джеймс? Там один… — показала она на ряд солдат, — а здесь другой?

Большой Джим ее понял, губы его изогнулись на другой манер, в улыбку противоположного сорта. И тогда он нетерпеливо махнул рукой Рендольфу.

— Надеюсь, без претензий, мистер Барбара, — произнес Рендольф. — Горячая ситуация.

— Благодарю, — ответил Барби.

Джеки ухватила за руку своего обозленного партнера.

— Идем, офицер Ширлз. Тут спектакль закончен. Айда отодвигать толпу дальше.

Ширлз двинулся за ней, но лишь после того, как обернулся к Барби с красноречивым жестом: палец торчком, голова преклонена набок: «Мы еще не разобрались окончательно, красавчик».

С импровизированными, сделанными из брезента и стоек от тента носилками появились Джек Эванс и помощник Ромми Тоби Меннинг. Ромми хотел было спросить, что это они такое себе, к черту, позволяют, и уже открыл, было, рот, но сразу и прикрыл. Все равно полевое гуляние закончилось, так какого черта.
5

Посадились в свои машины все, кто приехал на машинах. И тогда все одновременно попробовали оттуда уехать.

«Что и следовало ожидать, — подумал Джо Макклечи. — Абсолютно ожидаемый результат».

Большинство копов старались развести неожиданно возникший дорожный затор, хотя даже детям (Джо стоял вместе с Бэнни Дрэйком и Норри Келверт) было ясно, что ни один из вновь назначенных департаментом офицеров не имеет ни малейшего понятия, каким образом этого достичь. В теплом по-летнему воздухе ясно слышалась их бранные слова: «Ты что, не умеешь сдавать назад своим сучьим пикапом?» Вопреки всему этому беспорядку, никто почему-то не давил на клаксоны. Наверное, люди чувствовали себя слишком подавленными, чтобы еще и гудеть.

Бэнни заметил:

— Взгляните на этих идиотов. Интересно, сколько галлонов бензина вылетает бесцельно сквозь их выхлопные трубы? Они, наверное, думают, что его запасы здесь бесконечны.

— Вот-вот, — откликнулась Норри. Она имела славу крутой, боевой девушки в этом городке, носила теннесийскую версию прически маллет[151], но сейчас Норри побледнела, выглядела печальной и напуганной. Она взяла Бэнни за руку. Сердце Чучела Джо оборвалось, но сразу вернулось на место, как только Норри взяла за руку и его.

— Вон идет тот чувак, которого чуть не арестовали, — произнес Бэнни, показывая свободной рукой.

Барби и леди-газетчица плелись в направлении автостоянки в толпе с полусотней демонстрантов, которые печально тянули за собой плакать с протестными лозунгами.

— А знаете, — сказал Пугало Джо. — Газетная краля вообще не фотографировала ничего. Я стоял прямо позади ее. Хитрюга.

— Конечно, — поддакнул Бэнни. — Однако не желал бы я оказаться на его месте. Пока это дерьмо не выветрится, копы тут могут творить все, что им взбредет в голову.

«А так оно и есть, — подумал Джо. — И новые копы, в частности, отнюдь не принадлежат к добрым людям. Например, Джуниор Ренни». Слухи о том, каким образом был арестован Неряха Сэм, уже распространились.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросила у Бэнни Норри.

— Да сейчас ничего. Сейчас еще классно. — Он решился. — Очень классно. Но если все затянется… помните, как в «Повелителе мух»?[152]

Они были отличниками по литературе, и читали эту книгу.

Бэнни процитировал:

— «Убей свинью. Перережь ей горло. Заколи ее». Копов у нас часто называют свиньями, но я скажу вам, что я сам думаю, и, я думаю, когда дела начинают идти уже совсем говняно, копы кого-то выставляют свиньями. Возможно, потому, что они сами становятся испуганными.

Норри Келверт ударилась в плач. Ее обнял Пугало Джо. Осторожно, словно боялся, что от этого прикосновенья они оба взорвутся, но девушка, обернувшись к нему, зарылась носом ему в рубашку. Она обняла его одной рукой, потому что второй не перестала держать руку Бэнни. Джо подумалось, что он в своей жизни не ощущал ничего прекраснее и волнительнее этих ее слезы, которыми пропиталась его рубашка. Он с укоризной посмотрел поверх ее головы на Бэнни.

— Извини, чувиха, — произнес Бэнни и погладил ее по спине. — Не бойся.

— Он потерял глаз! — вскрикнула она. Слова прозвучали приглушенно, словно шли из груди Джо. Потом она отстранилась. — Это уже никакая не забава. Это больше не игра.

— Конечно, — согласился Джо, словно провозглашал большую истину. — Не игра.

— Взгляните, — показал Бэнни. Они увидели санитарную машину.

По холмистому Динсморовскому полю ехал с красной мигалкой на крыше Твич. Перед ним шла его сестра, хозяйка «Розы- Шиповника», показывая ему путь, обходя самые глубокие ямки. Машина скорой помощи на пастбище под ярким осенним небом октября: это был финальный штрих.

Вдруг Чучелу Джо расхотелось протестовать. Но и домой возвращаться ему не хотелось.

Единственное, чего ему сейчас отчаянно хотелось, — выбраться из этот города.
6

Джулия проскользнула за руль своего автомобиля, но двигатель не включала; им придется еще какое-то время оставаться на месте, и не было смысла впустую тратить горючее. Она наклонилась мимо Барби, открыла бардачок и извлекла оттуда старую пачку «Амэрикен спирит»[153].

— Резервный запас, — объяснила она извиняющим тоном. — Вы не хотите?

Он покачал головой.

— А если я сама, не против? Потому что я могу и потерпеть.

Он вновь покачал головой. Она закурила, и выпустила дым сквозь свое открытое окошко. На дворе все еще было тепло, в этот день погода полностью отвечала названию «индейское лето», но долго она такой не продержится. Еще неделю или две, и погода изменится на худшую, как говорят старожилы. «А может, и нет, — подумала она. — Кто, к черту, может это теперь знать?» Если этот Купол никуда не денется, несомненно, много метеорологов будут спорить относительно погоды под ним, ну и что? Гуру с канала «Погода» неспособны предсказать, каким боком обернется вьюга, по мнению Джулии, доверять им следует не больше, чем тем гениям политики, которые целыми днями сплетничают за столами в «Розе-Шиповнике».

— Благодарю вас за выступление в мою защиту, — произнес он. — Вы спасли мои окорока.

— Это что-то новенькое, солнышко, ваши окорока все еще висят в коптильне. Что будете делать в следующий раз? Ваш товарищ полковник Кокс позвонит по телефону в Американский Союз защиты гражданских прав? Они могут заинтересоваться, но не думаю, чтобы кто-то из их Портлендского офиса вскоре посетил Честер Милл.

— Не впадайте в пессимизм. Купол может уже сегодня ночью сняться и улететь куда-то в море. Или просто раствориться. Мы ничего не можем знать.

— Жирный шанс. Это дела правительства — то есть какого-то правительства — и, могу поспорить, полковник Кокс это знает.

Барби промолчал. Он поверил Коксу, когда тот уверял его, что американское правительство не виновно в появлении Купола. И не потому, что Кокс был таким уж праведником, просто Барби не верил, что Америка уже имеет такие технологии. И любая другая страна тоже, скажем так. Однако что он знает? В последний раз его служба состояла в запугивании и без того испуганных иракцев. Иногда, приставив кому-то из них дуло к виску.

Друг Джуниора Фрэнки Делессепс стоял на шоссе № 119, помогая регулировать дорожное движение. Он был одет в форменную рубашку и джинсы, наверняка, форменных брюк его размера не существовало в природе. Долговязым был сукин сын. Не веря собственным глазам, Джулия заметила пистолет у него на бедре. Поменьше, чем «Глок»[154], которыми были вооруженные постоянные полицейские в Милле, но все равно это был пистолет.

— Что вы будете делать, если здешний гитлерюгенд нападет на вас? — спросила она, кивнув подбородком в сторону Фрэнки. — Будете орать о полицейском беспределе, если они вас куда-то упекут, чтобы завершить начатое? В городе лишь два адвоката. Один в маразме, а второй ездит на бокстере[155], который ему продал со скидкой Джим Ренни, как я слышала.

— Я могу о себе позаботиться.

— Bay, мачо.

— Что там с вашей газетой? Она была вроде бы полностью готова, когда я ушел от вас прошлой ночью.

— Говоря корректно, вы ушли сегодня утром. И она действительно уже готова. Мы с Питом и еще некоторыми друзьями займемся ее распространением. Я просто не видела смысла начинать, когда город на три четверти опустел. Хотите принять участие волонтером?

— Я бы и рад, но должен приготовить миллион сэндвичей. Этим вечером в ресторане не подают горячего.

— Может, и я загляну, — она выбросила наполовину докуренную сигарету в окно. А потом, минутку подумав, вышла и затоптала ее. Начинать степной пожар сейчас было бы весьма неразумно, особенно когда приобретенные городом новые пожарные машины загуляли в Касл Роке.

— Перед этим я заезжала домой к шефу Перкинсу, — сообщила она, вновь садясь за руль. — Хотя теперь, конечно, этот дом принадлежит самой Бренде.

— И как она чувствует себя?

— Ужасно. Однако когда я ей сказала, что вы бы хотели с ней увидеться, не объясняя зачем, она согласилась. Лучше всего было бы после наступления темноты. Думаю, ваш приятель не очень терпелив…

— Перестаньте называть Кокса моим приятелем. Он мне не друг.

Они молча смотрели, как в санитарную машину грузят раненного мальчика.

Солдаты тоже смотрели. Наверняка, нарушая приказ, и Джулия почувствовала, что начинает лучше думать о них. Машина двинулась по полю в обратном направлении, вспыхивала ее красная мигалка.

— Какой ужас, — произнесла она подавленным голосом.

Барби положил руку ей на плечо. Она на мгновение напряглась, но тутже расслабилась.

Смотря прямо перед собой на санитарный автомобиль, который уже заворачивал на расчищенную середину шоссе 119, она сказала:

— Друг мой, а что, если они меня закроют? Что, если Ренни с его дрессированной полицией решат закрыть мою газету?

— Этого не должно случиться, — ответил Барби. Но сам не был в этом уверен. Если эта ситуация будет продолжаться дальше, каждый день в Честер Милле будет становиться Днем, Когда Может Случиться Что-Угодно.

— У нее что-то свое на уме, — сказала Джулия Шамвей.

— У миссис Перкинс?

— Да. У нас состоялся весьма странный разговор.

— Она в тоске по своему мужу, — заметил Барби. — В тоске люди становятся странными. Вот я поздоровался с Джеком Эвансом (его жена погибла вчера, когда опускался Купол), а он посмотрел на меня так, словно никогда меня не знал, хотя я, начиная с весны, регулярно, каждую среду, кормлю его моими знаменитыми мясными рулетами.

— Я знаю Бренду Перкинс еще с того времени, когда она была Брендой Морс, — сказала Джулия. — Уже почти сорок лет. Думаю, она могла поведать мне, что ее беспокоит… однако не стала.

Барби показал на дорогу:

— Кажется, мы уже можем отправляться.

Едва только Джулия завела двигатель, как зачирикал ее телефон. Она едва не упустила сумку — так спешила его оттуда достать. Приложила телефонную трубку к уху, а потом передала ее Барби вместе со своей иронической улыбкой.

— Это ваш босс.

Звонил Кокс, и у него были кое-какие новости. Много новостей, точнее. Барби его надолго перебил, повествуя, что случилось с мальчиком, которого уже увезли в больницу «Кэти Рассел», но Кокс то ли действительно не усматривал связи между случаем Рори Динсмора и своими новостями, то ли просто не хотел его замечать. Он вежливо выслушал, а потом продолжил. Закончив, он поставил Барби вопрос, который прозвучал бы приказом, если бы тот все еще находился под командованием у этого полковника.

— Сэр, я понимаю, о чем вы просите, но вы не понимаете… думаю, это можно назвать здешней политической ситуацией. И мою скромную роль в ней. У меня были кое-какие неприятности здесь, прежде чем установился Купол, и…

— Нам об этом все известно, — сказал Кокс. — Стычка с сыном второго выборного и кое с кем из его друзей. Вас едва не арестовали, судя по тому, что содержится в вашем досье.

«Досье. Он уже имеет досье. Господи помилуй».

— Разведка у вас работает хорошо, — начал Барби. — Но я добавлю кое-что к вашей информации. Первое, шеф полиции, который предотвратил мой арест, погиб на шоссе 119 неподалеку от места, откуда я с вами сейчас говорю, поэтому…

Издали, из мира, который был сейчас для него недосягаемым, Барби услышал шелест бумаг. Вдруг он ощутил, что задушил бы полковника Джеймса О. Кокса голыми руками только за то, что полковник Джеймс О. Кокс может в любое время, когда ему захочется, просто пойти в Макдоналдс, а Барби этого сделать не может.

— Об этом нам тоже известно, — сказал Кокс. — Проблема с сердечным стимулятором.

— Второе, — продолжил Барби. — Новый шеф, который чуть ли не вдесна целуется с единственным влиятельным членом местного совета выборных, принял в полицию несколько новобранцев. Это именно те парни, которые старались отбить мне голову на парковке здешнего ночного клуба.

— Вы должны быть выше этого, полковник.

— Почему это вы меня называете полковником, когда это вы — полковник.

— Мои поздравления, — сказал Кокс. — Вас не только вновь приняли на военную службу, вы также получили головокружительное повышение.

— Нет! — воскликнул Барби, и Джулия посмотрела на него с уважением, хотя он едва ли это заметил. — Нет, я этого не хочу!

— Вероятно, но вы его уже получили, — спокойно заметил Кокс. — Я пришлю по электронной почте копию соответствующих документов вашей знакомой, редактору газеты, еще до того, как мы перекроем доступ из вашего несчастного городка к интернету.

— Перекроете? Вы не должны этого делать.

— Документы подписаны собственноручно Президентом. Или вы хотите заявить ваше «нет» ему? Я думаю, он может раздражаться, когда ему противоречат.

Барби не ответил. Его заклинило.

— Вам надо встретиться с выборными и шефом полиции, — продолжал Кокс. — Надо проинформировать их о том, что Президент объявил в Честер Милле военное положение, и вы назначены ответственным офицером. Я уверен, сначала вы встретите сопротивление, но информация, которую я вам только что предоставил, поможет вам укрепить вашу позицию как посредника между этим городом и внешним миром. Кроме того, я знаю ваш талант убеждать. Сам убедился в нем в Ираке.

— Сэр, — произнес Барбара. — У вас несколько ошибочные представления о здешней ситуации. — Он провел рукой себе по голове. У него уже ухо зудело от этого чертового телефона. — Вы вроде бы и представляете, что такое этот Купол, но в тоже время не можете себе представить, во что уже превратился благодаря нему этот город. А прошло всего лишь тридцать часов.

— В таком случае помогите мне понять.

— Вы говорите, что Президент меня назначил. Предположим, я звоню ему и говорю, что он может поцеловать меня в мою голую розовую сраку?

На него испуганно посмотрела Джулия, и это добавило Барби вдохновения.

— Или предположим, я скажу, что был зашифрованным агентом Аль-Каиды и планировал его убить — бух, прямо в голову. Что из этого?

— Лейтенант Барбара, то есть полковник Барбара, вы уже достаточно сказали…

Барби так не считал.

— Сможет ли он прислать ФБР, чтобы меня схватили? Секретную службу? Бесовскую Красную армию? Нет, сэр. Он ничего не сможет.

— У нас есть планы, как это изменить, я вам уже объяснял, — голос Кокса потерял расслабленные, снисходительные нотки. Теперь просто один старый воин насыпал другому.

— Ну, если это сработает, прошу, присылайте кого-то из любого федерального агентства, пусть меня арестуют. Но пока мы остаемся отрезанными, кто здесь меня захочет слушаться? Вбейте себе это в голову: этот город отрезан. Не только от Америки, а от целого мира. Мы здесь ничего с этим не способны сделать, и вы со своей стороны тоже.

Кокс заговорил успокоительно:

— Дружище, мы стараемся вам помочь.

— Вот вы так говорите, и я вам почти верю. А кто еще поверит? Когда люди видят, какого сорта услуги они получают за свои налоги, видят солдат, которые стоят к ним спинами. Это весьма убедительный довод.

— Что-то многовато вы говорите как для того, кто уже сказал «нет».

— Я не говорю «нет». Но только что я лишь чудом избежал очередного ареста, и объявлять себя комендантом сейчас не даст никакой пользы.

— Да, наверное, мне нужно самому позвонить по телефону первому выборному… так, где здесь его имя… Сендерсу… и сообщить ему…

— Именно это я и имел в виду, говоря, что у вас ошибочные представления. Здесь, сейчас то же самое, что было в Ираке, только и различия, что теперь вы не полевой офицер, а сидите в Вашингтоне и стали таким же бестолковым, как остальные из тех кабинетных солдат. Слушайте сюда: частичные разведданные — это хуже, чем совсем никаких.

— Неполное знание — опасная вещь, — задумчиво произнесла Джулия.

— Если не Сендерс, тогда кто?

— Джеймс Ренни. Второй выборный. Он здесь альфа-хряк.

Наступила пауза. Потом Кокс сказал:

— Возможно, мы оставим вам интернет. Хотя кое-кто из нас здесь считает, что его блокирование — это рефлекторная реакция.

— Почему это вам так мерещится? — спросил Барби. — Разве ваши там не понимают, что, если мы останемся с интернетом, рецепт пирожков с клюквой тетушки Сары рано или поздно обязательно просочится в свет.

Джулия выпрямилась на сидении и беззвучно проартикулировала губами: «Они хотят заблокировать интернет?» Барби показал ей пальцем: «Подождите».

— Послушайте, Барби. А если мы позвоним этому Ренни и скажем ему, что мы должны заблокировать интернет, извините, кризисная ситуация, чрезвычайное положение и тому подобное. А тогда вы докажете ему вашу полезность тем, что уговорите нас передумать?

Барби размышлял. Это могло подействовать. На какое-то время, по крайней мере. Или же совсем наоборот.

— Плюс, — оптимистически продолжал Кокс. — Вы сообщите также ту, другую информацию. Возможно, кому-то даже спасете жизнь, а население спасете от паники точно.

— Не только интернет, телефоны тоже должны работать, — сказал Барби.

— Это уже труднее. Я, наверняка, смогу сохранить для вас и-нет, но… послушайте, приятель. Среди членов комитета, который занимается этим дурдомом, есть не менее пять человек, типа генерала Кертиса Лемея[156], по мнению которых всех в Честер Милле нужно считать террористами, пока они не докажут обратного.

— Какой вред эти гипотетические террористы могут нанести Америке? Подорвать вместе с собой церковь Конго?

— Барби, вы бьетесь в закрытые двери.

Конечно, так оно, вероятно, и было.

— Итак, вы все сделаете?

— Я с вами еще свяжусь по этому поводу. Подождите моего звонка, прежде чем что-то начинать делать. Мне сначала надо поболтать с вдовой покойного шефа полиции.

Кокс предостерег:

— Вы же будете помнить, что детали наших разговоров — дело не для огласки?

И вновь Барби был поражен тем, как скверно даже Кокс — широко мыслящий человек по армейским стандартам — представляет себе те изменения, которые последовали за установлением Купола. Здесь, внутри, обычный для Кокса режим секретности уже не имел никакого значения.

«Мы против них, — подумал Барби. — Теперь мы против них. Так оно и будет продолжаться, пока и если не сработает их сумасшедшая идея».

— Сэр, я обязательно вам перезвоню; у моего телефона уже началась проблема с аккумулятором, — солгал он абсолютно бесстыдно. — И вы должны дождаться моего звонка, прежде чем говорить еще с кем-то.

— Не забывайте, «Большой взрыв» назначен на завтра в тринадцать ноль-ноль. Если вы желаете сохранить нормальную жизнеспособность, держитесь оттуда подальше.

Сохранить жизнеспособность. Еще одна бессмысленная фраза под Куполом. Если она не касается запасов пропана к вашему генератору.

— Мы об этом потом поговорим, — сказал Барби. Он сложил телефон, лишая Кокса возможности еще что-то произнести. Дорога уже почти полностью освободилась, хотя Делессепс, сложив руки на груди, остался на ней стоять, опираясь на свой большой автомобиль с мощным двигателем. Проезжая с Джулией мимо его «Шевроле Нова»[157], Барби заметил наклейку с надписью «СРАКА, ТОПЛИВО ИЛИ ТРАВА — НИКТО НЕ КАТАЕТСЯ БЕСПЛАТНО», а на приборной панели — полицейскую мигалку. Ему подумалось, что эти две контрастные картинки очень точно характеризуют те изменения к худшему, что уже произошли в Милле.

По дороге Барби пересказал ей все, что сказал ему Кокс.

— Запланированное ими ничем не отличается от того, что выкинул этот мальчик, — произнесла она шокировано.

— Ну, все же немного отличается, — сказал Барби. — Мальчик попробовал сделать это из ружья. А они имеют крылатые ракеты. Назвали это теорией «Большого взрыва».

Джулия улыбнулась. Не обычной своей улыбкой; потому что эта, оторопевшая и взволнованная, сделала ее похожей не на сорокатрехлетнюю, а на женщину, старше на двадцать лет.

— Кажется, мне придется выпустить следующий номер газеты раньше, чем я думала.

Барби кивнул.

— «Экстренный выпуск, экстренный выпуск, читайте все»[158].

0

15

7

— Привет, Сэмми, — произнес кто-то. — Ты как?

Саманта Буши не узнала голоса и настороженно обернулась в его сторону, одновременно поддергивая на себе рюкзак с Малышом Уолтером. Малыш спал, и весил он тонну. После падения у ней болела жопа, и на душе также было больно — эта шлюха Джорджия Руа обозвала ее лесбиянкой. И это та самая Джорджия Руа, которая столько раз скулила под ее трейлером, выпрашивая треть унции порошка для себя и того перекачанного урода, с которым она якшается.

Спрашивал отец Доди. Сэмми говорила с ним тысячу раз, но сейчас его голоса не узнала. Она и лицо его едва узнала. Он выглядел печальным и состарившимся — каким-то разбитым. И даже не засмотрелся на ее сиськи, чем никогда раньше не гнушался.

— Привет, мистер Сендерс. А я вас даже не заприметила там… — она махнула рукой себе за спину, туда, где лежало вытоптанное поле, и еще торчал полусваленный, жалкий на вид тент. Однако менее жалкий, чем этот мистер Сендерс.

— Я сидел в тени, — тот самый неуверенный голос, который выходит из уст, искривленных в глуповатой улыбке, на которую тяжело смотреть. — Хорошо хоть было что пить. Не слишком ли сегодня тепло, как для октября? Господи, конечно. Я думал, какой замечательный день — настоящий день города — а потом тот мальчик…

«Боже правый, он же плачет».

— Мне очень жаль вашу жену, мистер Сендерс.

— Благодарю, Сэмми. Ты добросердечная. Помочь тебе донести ребенка до твоей машины? Думаю, ты уже можешь ехать — дорога почти свободна.

Это было то предложение, от которого Сэмми не могла отказаться, даже вопреки его плаксивости.

Она достала Малыша Уолтера из рюкзака — все равно, что извлекать кусок теплого хлебного теста — и вручила его Сендерсу. Малыш Уолтер раскрыл глаза, нетрезво улыбнулся, отрыгнул и вновь заснул.

— Мне кажется, у него там сообщение, в подгузнике, — сказал мистер Сендерс.

— Да уж, он сущий сральный автомат. Крошечка Малыш Уолтер.

— Очень хорошее, старинное имя — Уолтер.

— Благодарю.

Едва ли следовало бы ему объяснять, что ее сыночек имеет двойное имя: Малыш Уолтер… к тому же она была уверена, что уже говорила с ним на эту тему. Просто он не помнит. Идти так, рядом с ним, пусть даже он и нес на руках ее ребенка — это был абсолютно обломный финал абсолютно обломного дня. По крайней мере, в отношении дороги он был прав, автомобильный стоячий партер наконец-то рассосался. У Сэмми мелькнула мысль о том, что немного времени остается до того дня, когда весь город вновь пересядет на велосипеды.

— Мне никогда не нравилось ее увлечения пилотированием, — произнес мистер Сендерс. Казалось, он извлек на свет фрагмент плетения какого-то своего внутреннего диалога. — Иногда я даже задумывался, не спит ли случайно Клоди с тем парнем.

«Чтобы матушка Доди спала с Чаком Томпсоном?» — Сэмми была шокирована и заинтригована одновременно.

— Да нет, наверное, — сказал он и вздохнул. — Как бы там не было, это уже неважно. Ты не видела Доди? Она не ночевала дома.

Сэмми едва не произнесла: «Да, вчера днем». Но если Доди не спала дома, эта фраза только бы еще более обеспокоила ее папочку. И затянула бы саму Сэмми в длинную болтовню с дядей, у которого слезы уже ручьями текли по лицу, а с одной ноздри повисла сопля. Это было бы совсем не кульно.

Они добрались до ее автомобиля, старого «Шевроле», больного раком днища. Сэмми приняла на руки Малыша Уолтера и скривилась от запаха. Там не просто письмо или бандероль у него в подгузнике, там целая посылка Федерал Экспресс.

— Нет, мистер Сендерс, я ее не видела.

Он кивнул и вытер себе нос тыльной стороной ладони. Сопля исчезла или куда-то еще прицепилась. Уже легче.

— Возможно, она поехала к молу с Энджи Маккейн, а потом в Сабаттус[159] к тетке Пэг, поэтому и не смогла вернуться домой вечером.

— Конечно, наверняка, так и есть.

А когда Доди вернется в Милл, она получит приятный сюрприз. Видит Бог, она его заслужила. Сэмми открыла дверцу машины и положила Малыша Уолтера на пассажирское сидение. Детское креслице она перестала использовать еще несколько месяцев назад. Многовато мороки. К тому же она всегда ездит осторожно.

— Приятно было увидеться с тобой, Сэмми, — пауза. — Ты помолишься за мою жену?

— Ага… конечно, мистер Сендерс, без проблем.

Она уже начала садиться в машину, и тут припомнила две вещи: Джорджия Руа боднула ей в сиську своим мотоциклетным сапогом (и так сильно, что наверняка, там уже и синяк есть), а Энди Сендерс, пусть он и в скорби, служит первым выборным их города.

— Мистер Сендерс.

— Что, Сэмми?

— Кое-кто из тех новых копов вели себя довольно грубо здесь. Вы могли бы сделать что-то по этому поводу. Понимаете, пока они совсем не обнаглели.

Невеселая улыбка не покинула его лица.

— Ну, Сэмми, я понимаю, как вы, молодежь, относитесь к полиции — я и сам был молодым, когда-то — но у нас здесь сейчас довольно некрасивая ситуация. И чем быстрее мы чуточку усилим власть, тем будет лучше для всех. Ты же понимаешь это, правда?

— Конечно, — ответила Сэмми. Она поняла главное: скорбь, неважно, истинная она или нет, не может помешать политику выливать изо рта потоки дерьма. — Ну, до свидания.

— Они хорошая команда, — произнес Энди нерешительно. — Пит Рендольф проконтролирует, чтобы они взяли себя в руки. Будут носить одинаковые шляпы… Тан… будут танцевать под одну дудку. Защищать и служить, ну, ты сама знаешь.

— Конечно.

Саманта представила себе танец «защищай-и-служи» с соответствующим па — «удар по сиське». Машина тронулась, Малыш Уолтер вновь тихонько захрапел на сидении. Невыносимо воняло детским дерьмом. Сэмми опустила стекло обоих окон и посмотрела в зеркальце заднего вида. Мистер Сендерс так и стоял на уже почти совсем пустом временном паркинге. Поднял руку на прощание.

Сэмми тоже махнула ему в ответ, удивляясь, почему Доди не пришла домой, где же это она могла остаться на ночь. И тогда выбросила эту мысль из головы — какое ей дело? — и включила радио. Единственным, что принималось хорошо, было «Радио Иисус», и она выключила радиоприемник.

Подняв голову, она вдруг увидела прямо перед собой Фрэнка Делессепса, тот стоял посреди дороги с поднятой рукой, ну чисто тебе настоящий коп. Пришлось резко нажать на тормоза и придержать рукой ребенка. Малыш Уолтер проснулся и начал вопить.

— Посмотри, что ты наделал, — заорала она Фрэнки (с которым как-то, еще школьницей, имела двухдневный роман, пока Энджи находилась в летнем музыкальном лагере). — Ребенок едва не упал на пол.

— Где она сидела? — наклонился Фрэнки к окошку, играя бицепсами. Крупные мышцы, маленький член, такой он, Фрэнки Дел. Сэмми задумалась, как только Энджи его трахает.

— Не твоего ума дело.

Настоящий коп выписал бы ей штраф за пререкания и нарушение правил перевозки детей, но Фрэнки лишь ощерился:

— Ты видела Энджи?

— Нет, — на этот раз она сказала правду. — Ее, вероятно, застало где-то вне города, — хотя Сэмми сразу же мысленно уточнила себе, что это они здесь, в городе, попали в ловушку.

— А Доди?

Сэмми повторила свое «нет». Просто не имела другого выбора, потому, что Фрэнки мог рассказать мистеру Сендерсу.

— Машина Энджи дома, — сказал Фрэнки. — Я заглядывал в их гараж.

— Большое дело. Может, они поехали вместе с Доди на ее «Киа»[160].

Фрэнки, похоже, призадумался об этом. Они уже были почти одни. Дорожная катавасия осталась в прошлом. Наконец он спросил:

— Джорджия сделала больно твоей сисечке? — И не успела она что-то ответить, как он протянул руку и схватил ее там же. Отнюдь не нежно. — Хочешь, я ее поцелую, чтобы стало легче?

Она хлопнула его по руке. Справа от нее не переставал орать Малыш Уолтер. Иногда у ней всплывала мысль, почему Бог сначала создал мужчину, ей это действительно было удивительно. Они как не орут, то что-то хватают, как не хватают, то орут.

Фрэнки уже не улыбался.

— Ты еще увидишь жареного волка, — произнес он. — Сейчас все изменилось.

— Ну и что ты сделаешь? Арестуешь меня?

— Думаю, сделаю кое-что получше, — ответил он. — Давай, убирайся отсюда. И если встретишь Энджи, передай, что я желаю ее видеть.

Она поехала прочь, распсихованная и, пусть как не хотелось признаваться в этом самой себе, также немного напуганная. Проехав полмили, она свернула на обочину и поменяла Малышу Уолтеру подгузник. На заднем сидении лежал пакет для грязных памперсов, но через нервозность ей было не до этого. Сэмми выбросила засранный памперс прямо на обочину, неподалеку от щита с надписью:

    ДЖИМ РЕННИ
    ПОДЕРЖАННЫЕ АВТОМОБИЛИ
    ИМПОРТНЫЕ & ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ
    $ОБЕ$ПЕЧИМ ХОРОШИЙ КРЕДИТ!
    УПРАВЛЯЙТЕ В ЛУЧШЕМ СТИЛЕ -
    БОЛЬШОЙ ДЖИМ В ДЕЛЕ!

Она обогнала нескольких подростков на велосипедах, и вновь у нее промелькнула мысль, скоро все начнут на них ездить. Хотя до этого не дойдет. Кто-то разберется с этой ситуацией, как в тех фильмах-катастрофах, которые она так любила смотреть по телевизору обкуренной: извержение вулкана в Лос-Анджелесе, зомби в Нью-Йорке. А когда дела вернутся к своему нормальному состоянию, Фрэнки и Тибодо также вновь станут теми же, кем они были раньше: городскими лузерами с мелочью или совсем без монет в карманах. Ну а пока что, лучше всего, что она может делать, это держаться в тени.

И вообще, она радовалась, что не рассказала ничего о Доди.
8

Расти услышал пикание монитора кровяного давления и понял, что они теряют мальчика. На самом деле они начали терять его еще в санитарной машине. Может, с того самого мгновения, как пуля отрикошетила и попала в него, но пикание монитора подтвердило эту истину прописными буквами. Рори следовало бы сразу же воздушной санитарной службой направить в Госпиталь Центрального Мэна, прямо с того места, где его так страшно ранило. Вместо этого он лежал в бедной на оборудование операционной, где было слишком жарко (кондиционеры отключены ради экономии пропана), прооперированный врачом, который давно должен был бы выйти на пенсию, которому ассистировали фельдшер абсолютно без опыта в нейрохирургии и изможденная медсестра, которая как раз произнесла:

— Фибрилляция, доктор Гаскелл.

Подал голос кардиомонитор. Теперь они оба пели хором.

— Знаю, Джинни. Я еще не оглупел, — он вздохнул. — Не оглох, я хотел сказать. Боже.

Какой-то миг они с Расти молча смотрели один на другого выше накрытого простыней тела мальчика. Глаза у Гаскелла были, как ни странно, ясными, живыми — это был совсем не тот понурый призрак, который последние пару лет слонялся по коридорам больницы «Кэти Рассел» со стетоскопом на шее, только бы как-то убить время, но вместе с тем выглядел он ужасно состарившимся и хлипким.

— Мы сделали все, что могли, — сказал Расти.

По правде, Гаскелл сделал больше того, на что он, как казалось, был способен.

Он напомнил Расти героя тех бейсбольных романов, которые он так любил читать в детстве, когда на площадку выбегает пожилой питчер и добывает в борьбе славу своей команде в седьмой игре Мировой серии. К сожалению, только Расти и Джинни Томлинсон наблюдали этот высокий класс, хотя на этот раз старый боец и не получил хеппи-энда.

Расти подключил капельницу со смесью физраствора и манита[161], чтобы уменьшить отек мозга. Гаскелл бегом оставил операционную, чтобы сделать клинический анализ крови в лаборатории дальше по коридору. Именно Гаскелл, потому что Расти не имел для этого квалификации, а лаборантов не было. В больнице имени Катрин Рассел теперь ужасно не хватало персонала. Расти подумал, что мальчик Динсморов — это только первый взнос из той суммы, которую вынужден будет заплатить город за недостаток персонала.

Что хуже, у мальчика оказалась вторая группа с отрицательным резусом, именно такой крови не было среди их небольших запасов. Но была кровь первой группы — универсальный донор — и они ввели Рори четыре единицы, таким образом, в запасе осталось всего девять. Тратить кровь на мальчика, вероятно, было все равно, что вылить ее в канализацию, но никто из них этого не произнес. Пока кровь поступала в тело, Гаскелл послал Джинни вниз, в кладовую, размером не большей чем шкафчик, которая служила госпитальной библиотекой. Она вернулась с истрепанным томом «Нейрохирургия. Короткое описание». Гаскелл оперировал, заглядывая в раскрытую книгу, ее страницы, чтобы не перелистывались, прижали отоскопом. Расти думал, что никогда ему не забыть визг пилы, запах пиленой кости в теплом воздухе и густой сгусток крови, который появился, когда Гаскелл убрал выпиленную черепную пластинку.

Несколько минут Расти все еще лелеял в себе надежду. Когда сквозь трепанационное отверстия мозг был освобожден от давления гематомы, жизненные показатели Рори стабилизировались или, по крайней мере, попробовали это сделать. Но тогда, когда Гаскелл старался выяснить, сможет ли он достать фрагмент пули, все вновь покатилось кувырком, и очень быстро.

Расти подумал о родителях, которые ждут и надеются без надежды. А теперь, вместо того чтобы вывезти Рори из операционной на каталке налево по коридору, в отделение интенсивной терапии, куда можно было бы позволить украдкой заглянуть его родным, выходило так, что его надо везти направо, в морг.

— Если бы это была ординарная ситуация, я бы поддерживал его жизненно важные функции и спросил бы родителей, не согласятся ли они на донорство органов, — сказал Гаскелл. — Однако же, конечно, при ординарной ситуации он к нам и не попал бы. А если бы даже попал, я бы не стал его оперировать, заглядывая… в чертов справочник «Тойота для чайников»[162]. — Он ухватил отоскоп и бросил его через операционную. Ударившись об стену, тот отбил кусочек зеленого кафеля и упал наземь.

— А вы не прикажете вколоть ему адреналин? — спросила Джинни спокойно, невозмутимо и сосредоточено… хотя на вид была крайне изможденной, изнуренной до такого состояния, что вот-вот сама упадет бездыханная.

— Разве я не ясно сказал? Я не желаю продолжать мальчику агонию. — Гаскелл потянулся к красной кнопке, которой выключалась система искусственного дыхания. Какой-то шутник, наверное, Твич, приклеил там маленькую наклейку с надписью «НАЕЛСЯ!» — Или у вас есть другие мысли, Расти?

Расти взвесил, и медленно покачал головой. Тест на рефлекс Бабинского[163] был положительным, что означало обширное повреждение мозга, но основная причина состояла в том, что уже не было никаких шансов. По правде, их с самого начала не было.

Гаскелл щелкнул выключателем. Рори Динсмор самостоятельно сделал один тяжкий вздох, казалось, что сделает еще и второй, но нет, мальчик затих.

— Я сделал это… — Гаскелл взглянул на большие настенные часы. — В семнадцать пятнадцать. Джинни, запишете время в свидетельство о смерти?

— Да, доктор.

Гаскелл сорвал с себя маску, и Расти отметил про себя, что губы у старика совсем синие.

— Давайте пойдем отсюда, — сказал он. — Эта жара меня убьет.

Однако не в жаре было дело, а в его сердце. Он упал, не преодолев и половины коридора, когда шел сообщить Алдену и Шелли Динсморам печальную новость. Теперь уже Расти вколол ему адреналин, но пользы от этого не было. Не помог и непрямой массаж сердца. И дефибрилляция тоже.

Время смерти — семнадцать сорок девять. Рон Гаскелл пережил своего последнего пациента ровно на тридцать четыре минуты. Расти сидел на полу, опершись спиной об стену. Джинни сама все сообщила родителям Рори; Расти, сидя на полу с заслоненным ладонями лицом, услышал преисполненные сожаления и отчаяния причитания матери. В почти пустой больнице звук разносился хорошо. Она рыдала так отчаянно, что, казалось, не перестанет никогда.
9

Барби подумал, что вдова шефа наверняка когда-то была чрезвычайно красивой женщиной. Даже сейчас, с черными кругами под глазами и небрежно одетая (синие джинсы и, он был в этом уверен, пижамная рубашка), Бренда Перкинс оставалась поражающе привлекательной. Он подумал, что, вероятно, умные люди редко теряют внешнюю привлекательность — то есть если они ее когда-то имели, — и заметил в ее глазах ясный блеск интеллекта. И еще чего-то. Хотя она и находилась в скорби, это не убило в ней любопытства. И сейчас объектом ее любопытства был именно он.

Она взглянула мимо него на машину Джулии, которая сдавала задом по подъездной аллее, и махнула ей рукой.

— Куда это вы едете?

Джулия вылезла из окна, сказав:

— Мне надо убедиться, что газета выходит! И еще надо заскочить в «Розу-Шиповник», сообщить плохую новость Энсону Вилеру — сегодня он на сэндвичах! Не волнуйтесь, Брен, Барби вполне безопасен!

И прежде чем Бренда успела что-то ответить или высказать несогласие, Джулия уже была на Морин-Стрит и уехала прочь, целенаправленная женщина. Барби хотелось бы сейчас быть рядом с ней, хотелось, чтобы единственной его целью оставалось приготовление сорока сэндвичей с ветчиной и сыром и сорока с тунцом.

Проводя взглядом Джулию, Бренда вновь вперилась в него. Их разделяли сетчатые двери. Барби чувствовал себя кем-то, кто пришел наниматься на временную работу.

— Так вы, правда? — спросила Бренда.

— Извиняюсь, мэм?

— Безопасный?

Барби поколебался. Два дня тому назад он ответил бы «да», конечно, это так, но сегодня он уже чувствовал себя скорее солдатом в Фаллудже, чем поваром в Честер Милле. Наконец ответил, что он благопристойный, вызвав у нее улыбку.

— Хорошо, я самая это решу, — произнесла она. — Хотя сейчас мое суждение может быть не совсем корректным. Я испытала тяжелую утрату.

— Я знаю, мэм. Мне очень жаль.

— Благодарю. Похороны будет завтра. Из того убогого похоронного салона Бови, который каким-то чудом еще сводит концы с концами, хотя едва ли не все в Честер Милле пользуются услугами Кросмена в Касл Роке. Люди прозвали это заведение Погребальным сараем Бови. Стюарт просто идиот, а его брат Ферналд еще хуже, но сейчас только они доступны нам. Мне, — она вздохнула, словно женщина, которую ожидает какая-то огромная работа.

«А так оно и есть, — подумал Барби. — Смерть любимого человека может обернуться чем-то, но работа обязательно входит в это что-то».

Она удивила его, приотворив двери и присоединившись к нему на веранде.

— Идем за мной в обход, мистер Барбара. Может, я приглашу вас потом вовнутрь, но не раньше, чем буду уверенна в вас. Обычно я принимаю на веру слова Джулии, но сейчас непростое время.

Она повела его мимо дома по аккуратно подстриженной траве, из которой были выграбленны все до последнего осенние листочки. По правую сторону стояла решетка, которая отделяла усадьбу Перкинсов от соседней, налево был хорошо ухоженный цветник.

— Цветы принадлежали к компетенции моего мужа. Думаю, такое хобби у работника органов правопорядка кажется вам странным.

— На самом деле совсем нет.

— Мне тоже. Но мы в меньшинстве. Маленькие города предопределяют слаюое воображение. Грейс Металиос и Шервуд Андерсон[164] были полностью правы в отношении этого. А также, — продолжила Бренда, когда они обогнули дальний угол дома и попали на задний двор, — здесь не так быстро темнеет. У меня есть генератор, но он заглох еще утром. Думаю, закончилось горючее. Есть запасной баллон, но я не знаю, как их менять. Обычно, я упрекала Гови за этот генератор. Он хотел научить меня с ним работать. А я отказалась. Просто на зло. — Из ее глаз выкатилась слезинка и капнула на щеку. Она вытерла ее машинально. — Если бы могла, я бы извинилась перед ним теперь. Признала бы его правоту. Ох, если бы была такая возможность, но где ее взять?

Барби умел угадывать суть риторических вопросов.

— Если дело лишь в баллоне, — предложил он, — я могу его поменять.

— Благодарю, — ответила она, подводя его к садовому столику, возле которого стояла компактная морозилка фирмы «Иглу»[165]. — Я собиралась попросить Генри Моррисона, а еще хотела купить несколько баллонов про запас в Бэрпи, но, когда поехала туда сегодня днем, там было закрыто, а Генри со всеми другими находился на поле Динсмора. Как вы думаете, я смогу купить баллоны завтра?

— Возможно, — кивнул Барби, хотя имел относительно этого большие сомнения.

— Я слышала о том, что там случилось с мальчиком, — сказала она. — Моя соседка, Джина Буффалино, вернувшись оттуда, мне рассказала. Это ужасно, мне так жаль. Он выживет?

— Не знаю. — И поскольку интуиция подсказывала ему, что честность — самый прямой путь к получению доверия этой женщины (вероятно, лишь начало пути), он добавил: — Но мне кажется, что навряд ли.

— Да, — вздохнула она и вновь втерла себе глаза. — Из того, что я услышала, там очень тяжелое ранение. — Она открыла «Иглу». — Здесь есть вода и диетическая кола. Освежающие напитки, которые я только и позволяла пить Гови. Выбирайте, что хотите.

— Воду, мэм.

Она откупорила две бутылки «Источника Поланда»[166], и они выпили. Бренда смотрела на него печальными глазами, но заинтересованно.

— Джулия мне сказала, что вам нужны ключи от городского совета, и я понимаю зачем. И понимаю, почему вы не желаете, чтобы об этом знал Джим Ренни…

— Ему придется. Ситуация изменилась. Понимаете…

Она покачала головой, останавливая его поднятой рукой. Барби замолчал.

— Прежде чем вы расскажете об этом, я хочу, чтобы вы рассказали мне, что там за неприятности были у вас с Джуниором и его друзьями.

— Мэм, разве ваш муж не…

— Гови редко говорил о своей работе, но об этом деле он мне все-таки рассказал. Думаю, оно его беспокоило. Я хочу видеть, будет ли совпадать его рассказ с вашим. Если так, мы будем говорить и обо всем другом. Если нет, я попрошу вас уйти отсюда, но бутылку воды вы сможете прихватить с собой.

Барби показал на небольшой красный сарайчик возле левого угла дома.

— Там ваш генератор?

— Да.

— Вы сможете выслушать мой рассказ, пока я буду менять баллон?

— Да.

— И вы хотите услышать все с начала?

— Конечно. А если вы еще хоть раз обратитесь ко мне «мэм», мне придется разбить вам голову.

Дверца сарайчика, где хранился генератор, были заперты на сияющий начищенной медью крюк. Человек, который до вчерашнего дня жил здесь, проявлял заботу о таких вещах… хотя единственный запасной баллон — это позор. Барби решил, каким бы боком не обернулся их разговор, завтра он все равно попробует достать для нее еще несколько баллонов.

«Между тем, — мысленно произнес он сам себе, — надо рассказать ей все, что она хочет знать о том вечере». А рассказывать о таком легче, отвернувшись к ней спиной; ему неприятно было рассказывать, что к потасовке была причастна Энджи Маккейн, потому что увидела в нем немного состарившегося кобеля.

«Правда — наилучшая тактика», — напомнил себе он и начал повествование.
10

Из прошлого лета ему больше всего запомнилось то, что почему-то едва ли не повсеместно играла старая песня Джеймса Макмертри — «Разговор возле заправки Тексако» носила название она. И лучше всего из нее ему запомнилась строка о том, что в маленьком городе «любой из нас должен знать свое место». Когда Энджи начала прислоняться почти вплотную к нему на кухне ресторана, прижиматься грудью к его рукам, когда он за чем-то тянулся, то в его мозгу всплывала именно эта фраза. Он знал, кто ее бойфрэнд, и знал, что этот Фрэнки Делессепс принадлежит к кругу тех, кто правит бал в этом городке, пусть даже благодаря его дружбе с сыном Большого Джима Ренни. Но Дейл Барбара был здесь всего лишь перекати-полем. В мире Честер Милла он не имел собственного места.

Как-то вечером она коснулась рукой его мотни и легонько пожала. У него немного встал, и по тому, как игриво она выщерилась, он понял, что она почувствовала его эрекцию.

— А давай-ка еще разок встанет, ты же хочешь, — произнесла она. Они как раз были одни на кухне, и она поддернула вверх свое и без того коротенькое платье, продемонстрировав ажурные розовые трусики. — Все честно.

— Я пас, — сказал он, а она на это показала ему язык.

С этими трюками он сталкивался и в других ресторанных кухнях, иногда даже включался в игру. Это могло быть лишь проходящее желание молодой женщины к старшему и еще неплохому на вид коллеге. Но вскоре между Энджи и Фрэнки произошел разрыв, и как-то вечером, когда после закрытия, Барби на заднем дворе вываливал в бак мусор, она сделала уже более серьезный шаг в его сторону.

Обернувшись, он увидел ее перед собой, она обхватила его за плечи и начала целовать. Сначала он ответил на ее поцелуй. Энджи на миг оторвалась от него рукой и положила его ладонь себе на левую грудь. Это возвратило его к сознанию. Грудь была упругая, молодая, крепкая. И возможные неприятности тоже. Источником неприятностей могла стать сама Энджи. Он попробовал оторваться от нее, а когда она повисла на нем одной рукой, утопив ногти ему в шею под затылком, он ее оттолкнул, хотя сделал это немного сильнее, чем надеялся. Она ударилась о мусорный бак, вытаращилась на него, помацала себе джинсы на заднице и глаза ее вытаращились еще сильнее.

— Благодарю! Теперь у меня все штаны в дерьме!

— Надо было своевременно отпустить, — мягко произнес он.

— Тебе же понравилось.

— Возможно, — ответил он, — но мне не нравишься ты. — Заметив обиду и злость у нее на лице, добавил: — То есть я хотел сказать, что сама ты нравишься, но я не хочу делать этого таким образом.

Но, конечно же, люди высказывают свои истинные мысли именно в первое стрессовое мгновение.

Через четыре дня вечером в «Диппере» кто-то вылил ему сзади за ворот стакан пива. Обернувшись, он увидел Фрэнки Делессепса.

— Тебе понравилось, Бааарби? Скажи да, и я могу повторить, сегодня тот вечер, когда большая кружка стоит всего два бакса. Ну, а если тебе это не по вкусу, мы можем разобраться во дворе.

— Не знаю, что она тебе рассказала, но все неправда, — сказал Барби.

Громко играл музыкальный автомат — нет, не песню Макмертри, — но у Барби в голове крутилась эта фраза: «Любой из нас должен знать свое место».

— Рассказала она мне, что говорила тебе «нет», но ты все равно ее прижал и выебал. На сколько ты более тяжелый, чем она? На сотню фунтов? Как мне кажется, это весьма похоже на изнасилование.

— Я этого не делал, — он замолчал, иногда оправдываться бесполезно.

— Ты выйдешь во двор, засранец, или зассал?

— Зассал, — согласился Барби, и, к его удивлению, Фрэнки ушел. Барби решил, что в этот вечер с него уже хватит музыки и пива, и уже было поднялся, чтобы уйти, но тут вернулся Фрэнки, и не со стаканом, а с кружкой пива.

— Не надо, — попросил Барби, и, конечно же, тот не обратил внимания. Хлюп в лицо. Ливень светлого будвайзера. Несколько пьяных голосов захохотали, послышались аплодисменты.

— Теперь ты можешь выйти, разобраться со мной, — сказал Фрэнки. — Или я подожду. Вскоре здесь уже закрывают, Бааарби.

Барби пошел, понимая, что рано или поздно все равно придется, и, надеясь, что, если он вырубит Фрэнки быстро, раньше, чем это успеет увидеть много народу, на том все и кончится. Он даже сможет извиниться, потом и повторит, что никогда не имел ничего с Энджи. Не будет рассказывать, что это Энджи сама подкатывала к нему, хотя, думал он, об этом знает много людей (Рози и Энсон так точно). Возможно, с окровавленным носом Фрэнки отдуплится и поймет то, что казалось таким очевидным для Барби: это выдумка молодой дурехи, чтобы ему отомстить.

Сначала было похоже на то, что будет все, как он хотел. Фрэнки, расставив ноги, стоял на гравии, в свете натриевых фонарей его фигура отбрасывала две тени в противоположные стороны парковки, сжатые кулаки он держал наподобие Джона Л. Салливана[167]. Горделивый, сильный, и глупый — обычный городской бычок. Привыкший сбивать с ног своих противников одним мощным ударом, чтобы потом их поднять и дубасить еще, пока те не попросят пощады.

Он выступил вперед и рассекретил свое не такое уже и секретное оружие: апперкот, которого Барби избежал, просто слегка наклонив в сторону голову. Барби ответил прямым джебом в солнечное сплетение. Фрэнки с ошарашенным выражением лица рухнул наземь.

— Нам не стоило бы… — начал Барби, и в этот же миг Джуниор Ренни ударил его сзади по почкам, скорее всего, руками, сведенными вместе в один кулак. Барби полетел вперед. Там, вынырнув среди двух припаркованных автомобилей, ударом наотмашь его встретил Картер Тибодо. Вероятно, сломал бы Барби челюсть, если бы попал, но Барби успел отбить его кулак. Так он получил самый большой из своих синяков, который еще был неприятного желтого цвета в День Купола, когда он попытался покинуть этот город.

Поняв, что это спланированная засада, он развернулся, понимая, что надо тикать, пока никто не пострадал серьезно. И не обязательно этим кто-то будет он. Он предпочел бы убежать; был негордый. Успел сделать три шага, и тут ему подставил ногу Мэлвин Ширлз. Барби растянулся животом на гравии, и началось избиение ногами. Он накрыл руками голову, но тяжелые ботинки дубасили его по бедрам, ягодицам и локтям. Получив удар и по ребрам, он наконец-то сумел на коленях продвинуться за фургон, на котором Стабби Норман возил свою старую мебель.

Вот тогда-то его и покинул здравый смысл, он перестал думать о бегстве. Барби встал, повернулся к ним лицом и, протянув руки, начал подзывать к себе, шевеля растопыренными пальцами поднятых ладоней. Проход, где он оказался, был узким. Подходить к нему они могли лишь по одному.

Первым попробовал Джуниор; его энтузиазм было вознагражден ударом ноги в живот. На Барби были кроссовки «Найк», а не тяжелые ботинки, однако удар был хлестким и Джуниор сложился пополам возле фургона, хватая ртом воздух. Через него переступил Фрэнки, и Барби дважды съездил ему по лицу — болезненные удары, но не очень сильные, чтобы что-нибудь не сломать. Здравый смысл уже начал возвращаться.

Заскрипел гравий. Он обернулся своевременно, чтобы принять удар Тибодо, который зашел с тыла. Удар припал в висок, Барби увидел звезды.

«А может, это была комета», — рассказывал он Бренде, откручивая задвижку нового баллона. Тибодо двинулся вперед. Барби резко влепил ему ногой по щиколотке, и улыбка Тибодо превратилась в гримасу. Он упал на одно колено, похожий на футболиста, которому достался мяч и он ждет свистка. Вот только футболисты в таком случае не хватают себя за щиколотки.

Как это не абсурдно прозвучало, Тибодо вскрикнул:

— Сука, это подло!

— Ты смотри, кто это гово… — только и успел начать Барби, как Мэлвин Ширлз перекрыл ему сгибом локтя горло. Барби врезал ему локтем в корпус и услышал, как тот зычно отрыгнул. Завоняло пивом, табаком, «слим джэмами»[168]. Он развернулся, понимая, что Тибодо наверняка нападет на него раньше, чем он успеет вырваться из прохода между двумя автомобилями, куда сам себя и загнал, но это его уже не волновало. Лицо у него болело, ребра болели, и тут он решил — это показалось ему вполне заслуженным, — что отправит их всех четырех в больницу. Там они смогут обсудить, что собой представляет настоящая подлая потасовка, демонстрируя друг другу ее результаты.

Вот тогда-то и появился шеф Перкинс, которого вызвали либо Томми, либо Вилла Андерсон, он въехал на стоянку с работающей мигалкой, рыская из стороны в сторону головным прожектором. Бойцы превратились в актеров на ярко освещенной сцене.

Перкинс разок проревел сиреной, она заглохла, не завершив руладу. И тогда он вылез из машины, подтягивая ремень на своем немалом животе.

— Не рановато ли для этого посреди недели, ребята?

На что ответил Джуниор.
11

Что бы узнать, что было дальше, Бренде не нужен был Барби, все остальное она слышала от Гови, и ее это не удивило. Даже мальцом, сынок Большой Джим был брехлом, особенно, когда это как-то затрагивало его выгоду.

— На что он ответил: «Это повар все начал». Да?

— Йес, — Барби нажал стартер генератора, и тот загудел, возвращаясь к жизни. Улыбнувшись Бренде, Барби почувствовал, как у него раскраснелись щеки. История, которую он только что рассказал, не принадлежала к его любимым. Хотя не сравнить с той, что случилась с ним когда-то в спортивном зале в Фаллудже.

— Вот и все: мотор, камера, поехали.

— Благодарю. Насколько его хватит?

— Всего на пару дней, но эта ситуация к тому времени может уже закончиться.

— Или нет. Я думаю, вы понимаете, что спасло вас в ту ночь от путешествия в окружную тюрьму?

— Конечно. Ваш муж увидел, как это было. Четверо на одного. Этого тяжело было не заметить.

— Любой другой коп мог бы этого не заметить, даже если бы все разворачивалось перед его глазами. К счастью, в тот вечер случился Гови; дежурить должен был Джордж Фредерик, но он позвонил, что у него воспаление желудка, — она сделала паузу. — Можете вместо везения назвать это провидением.

— Наверное, так, — согласился Барби.

— Зайдем в дом, мистер Барбара?

— Почему бы не посидеть здесь? Если вы не против. Здесь хорошо.

— Я не против. Вскоре уже погода ухудшится. Или еще нескоро?

Барби ответил, что не знает.

— Когда Гови отправил вас всех в участок, Делессепс сказал ему, что вы изнасиловали Энджи Маккейн. Да?

— Это была его первая версия. Тогда он сказал, что, возможно, это было не совсем изнасилование, но, когда она испугалась и попросила меня остановиться, я не послушался. Таким образом, кажется, это полагало быть изнасилованием второй степени.

Она слегка улыбнулась.

— Храни Господи, чтобы вы говорили о разных степенях изнасилования при каких-то феминистках.

— Постараюсь этого не делать. Кстати, ваш муж допрашивал меня в комнатушке, которая, похоже, по обыкновению используется как кладовка для швабр…

Теперь уже Бренда по-настоящему рассмеялась.

— …и тогда вызвал Энджи. Посадил ее прямо передо мною, глаза в глаза. Куда там, к черту, мы с ней едва не терлись локтями. Для большого вранья нужно время подготовиться, особенно молодой особе. Я это понял в армии. Ваш муж знал об этом также. Сказал ей, что дело пойдет в суд. Предупредил о наказании за лжесвидетельство. Чтобы не затягивать повествование, она отказалась от показаний. Созналась, что никакого совокупления не было, не говоря уже об изнасиловании.

— У Гови был девиз: «Ум впереди закона». Это было началом начал всех его действий. Совсем не так будет действовать Питер Рендольф, отчасти потому, что у него слабый ум, но главное из-за того, что он неспособен удерживать в рамках Ренни. Мой муж это мог. Гови говорил, что когда новость о вашей… стычке… достигла мистера Ренни, тот настаивал, чтобы вас привлекли хоть за что-то. Он буквально пришел в неистовство. Вы это знали?

— Нет, — но его это не удивило.

— Гови сказал мистеру Ренни, что, если что-то из этого пойдет в суд, он постарается, чтобы в суд пошло все дело полностью, включая нападение четверых на одного на парковке. И уточнил, что хороший адвокат легко может добавить к делу забавы Джуниора и Фрэнки в их школьные годы. А они были замешаны в нескольких нападениях, правда, и рядом не стоявших с тем, что совершили с вами.

Она покачала головой.

— Джуниор Ренни никогда не был милым мальчиком, но был сравнительно безопасным. Он изменился в последние год или два. Гови это заметил, и его это беспокоило. Я выяснила, что Гови многое знал об обоих: о сыне и об отце… — она поколебалась. Барби видел, как ее терзают сомнения, продолжать или нет, и, наконец, она решила, что не следует. Осторожности она научилась как жена начальника полиции маленького городка, а эта привычка не из тех, с которыми легко прощаются.

— Гови посоветовал вам покинуть наш город, прежде чем Ренни не найдет какой-нибудь другой способ вам напакостить, правда? Я догадываюсь, вы не успели этого сделать, потому что вас остановил этот Купол.

— Вы правы в обоих случаях. Можно мне диетической колы теперь, миссис Перкинс?

— Зовите меня Бренда. А я буду называть вас Барби, если вам так нравится. Прошу, берите себе сами, пейте.

Барби так и сделал.

— Вам нужен ключ к противоатомному бомбоубежищу, чтобы взять оттуда счетчик Гейгера. Я могу вам в этом помочь и помогу. Но, кажется, вы говорили, что должны о чем-то сообщить Джиму Ренни, так вот, эта ваша идея меня беспокоит. Возможно, это скорбь туманит мне мозг, но я не понимаю, зачем вам нужно мириться с ним хоть чем-то. Большой Джим сходит с ума, когда кто-нибудь посягает на его авторитет, а вас он вообще на дух не переносит. И ничем вам не обязан. Если бы шефом и сейчас был мой муж, тогда бы, наверняка, вы могли бы поболтать с Ренни втроем. Думаю, мне бы это даже понравилось.

Она наклонилась вперед, внимательно смотря на него глазами в обрамлении темных кругов.

— Впрочем, Гови умер, и вместо того чтобы разыскивать этот мистический генератор, вы, скорее всего, окажетесь в камере.

— Я все это понимаю. Но есть новость. Военно-воздушные силы собираются обстреливать Купол крылатыми ракетами завтра в тринадцать ноль-ноль.

— О Господи.

— Они уже стреляли по нему другими ракетами, но только для того, чтобы определить, на какую высоту поднимается барьер. Радар здесь бездействует. Те ракеты были с холостыми боеголовками. Эти будут с настоящими. Противобункерными.

Она резко побледнела.

— В какую часть нашего города они собрались стрелять?

— Контактной точкой назначено то место, где Купол пересекает дорогу Малая Сука. Мы с Джулией были как раз там прошлой ночью. Ракеты будут взрываться приблизительно на высоте пяти футов от уровня грунта.

Челюсть у Бренды отвисла, рот раскрылся так широко, как не к лицу настоящей леди.

— Невозможно!

— Боюсь, что будет именно так. Ракеты будут запускаться с Б-52[169] и будут лететь запрограммированным курсом. Я имею ввиду, в прямом смысле запрограммированным. Огибая все высоты и впадины, пока не снизятся до высоты цели. Это ужасные штуки. Если такая взорвется, не пробив барьер, люди в городе лишь испугаются — звук будет, словно настал Армагеддон. Но, если она прорвется, тогда…

Рука Бренды оказалась у нее на горле.

— Большие разрушения? Барби, у нас нет пожарных машин.

— Я уверен, они приготовили противопожарную технику где-то рядом. А что касается разрушений? — он пожал плечами. — Из той местности необходимо всех эвакуировать, это обязательно.

— Разве это умно? Разве умно то, что они запланировали?

— Этот вопрос неактуальный, миссис… Бренда. Они уже приняли решение. Но, боюсь, дальше будет еще хуже. — И, заметив ее удивленный взгляд, объяснил: — Мне, не городу. Меня повысили до полковника. Президентским указом.

Она подкатила глаза.

— Поздравляю.

— От меня ожидают, что я объявлю военное положение и буквально возьму Честер Милл в свои руки. Джиму Ренни понравится такая новость?

Она удивила его, зайдясь смехом. Он и себе удивился, потому что и сам присоединился к ней.

— Понимаете мою проблему? Город не должен знать, что я занял у него счетчик Гейгера, но всех жителей надо предупредить, что на них будут лететь протовобункерные ракеты. Если не я, эту новость все равно распространит Джулия Шамвей, однако руководители города должны ее услышать от меня. Потому что…

— Я понимаю почему, — в красном предвечернем солнечном свете лицо Бренды потеряло свою бледность. Теперь она задумчиво потирала руки. — Если вы должны захватить власть в городе… чего от вас хочет ваш начальник…

— Думаю, Кокс теперь мне скорее коллега, — сказал Барби.

Она вздохнула.

— Эндрия Гриннел. Сначала мы скажем об этом ей. Потом вместе пойдем к Ренни и Энди Сендерсу. По крайней мере, нас будет больше: трое против двух.

— Сестра Рози? Но почему она?

— Вы не знаете, что она в нашем городе третья выборная? — Он покачал головой. — Не стыдитесь, многие не помнит, хотя она на этой должности уже несколько лет. По обыкновению она лишь поддакивает двум мужчинам-выборным, то есть — одному Ренни, потому что Сендерс и сам только и делает, что ему поддакивает… у нее есть кое-какие проблемы… но, не смотря на это, она имеет характер. Имела.

— Какие проблемы?

Он думал, что она не будет вникать в детали, но ошибся.

— Зависимость от лекарств. Обезболивающих. Не знаю, насколько это серьезно.

— Догадываюсь, что свои рецепты она отоваривает в аптеке Сендерса.

— Да. Я понимаю, что это не лучшее решение, и вам надо действовать весьма осторожно, но… Джим Ренни просто может увидеть выгоду для себя в вашем вмешательстве, на какое-то время. А что касается вашего руководства? — Она покачала головой. — Он подотрется любой бумажкой об установлении военного положения, подписанной хоть Президентом, хоть кем-нибудь. Я…

Она застыла. Глаза ее вытаращились, она смотрела мимо него.

— Миссис Перкинс? Бренда? Что случилось?

— Ох, — произнесла она. — О, Боже мой.

Барби и сам обернулся и тоже оцепенел от увиденного. Солнце садилось красное, как часто случалось в конце теплых, погожих, не омраченных поздними ливнями, дней. Но никогда за всю свою жизнь он не видел вечерней звезды такой, как эта. У него промелькнула мысль, что что-то подобное могли наблюдать только люди, живущие вблизи действующего вулкана.

«Нет, — решил он. — И там такого не бывает. Это что-то абсолютно новое».

Садящееся солнце не было шаром. Оно имело форму огромного галстука-мотылька с горящим круглым узлом. Небо на западе как будто укрылось тонкой пленкой крови, которая чем выше, то больше бледнела, до оранжевого цвета. Сквозь это мутное сияние почти не просматривался горизонт.

— Господи, помилуй. Это как смотреть через загрязненное лобовое стекло, когда едешь против солнца, — произнесла она.

Действительно, было похоже, только сейчас лобовым стеклом выступал Купол. На нем начали скапливаться пыль и грязь. А также искусственные атмосферные осадки. И дальше будет только хуже.

«Надо бы его помыть», — подумал он и представил себе шеренги волонтеров с ведрами и щетками. Абсурд. Как можно его помыть на высоте сорока футов? Или ста сорока? Или тысячи?

— Этому надо положить конец, — прошептала она. — Позвоните им и скажите, пусть выстрелят самой большой их ракетой, и к черту последствия. Потому что этому надо положить конец.

Барби на это ничего не ответил. Не был уверен, что сможет промолвить хотя бы слово, даже если бы и было, что сказать. Это гигантское, мутное сияние забрало у него все слова. Это было так, словно через люк смотришь в ад.

0

16

И-го-го
1

Джим Ренни с Энди Сендерсом смотрели на зловещий закат солнца с крыльца похоронного салона Бови. Они собирались в горсовет на очередное «чрезвычайное заседание», назначенное на семь вечера, и Большой Джим хотел прийти туда раньше времени, чтобы подготовиться, но застыли на ступеньках, засмотревшись, какой страшной, жирной смертью догорает день.

— Словно конец мира, — произнес Энди низким, благоговейным голосом.

— Бред сивой кобылы! — возразил Большой Джим, и если его голос и прозвучал грубо даже для него, это потому что и ему самому в голову пришлая такая же мысль. Впервые с того времени, как опустился Купол, он осознал, что урегулирование этой ситуации может быть вне их возможностей — вне его возможностей — и раздраженно прогнал эту мысль прочь. — Разве ты видишь Господа нашего Иисуса Христа, который сходит с небес?

— Нет, — согласился Энди. Он видел только жителей своего города, людей, которых знал всю жизнь, они стояли кучками вдоль Мэйн-стрит, молчаливые, и только смотрели на этот страшный закат солнца, прикрывая себе глаза ладонями.

— А меня ты видишь? — настаивал Большой Джим.

Энди обернулся к нему.

— Конечно, вижу, — ошеломленно кивнул он. — Конечно, я тебя вижу, Большой Джим.

— Итак, меня не взяли живым на небо, — объяснил Большой Джим. — Много лет назад я отдал свое сердце Иисусу, и, если бы сейчас происходил Конец Света, меня бы здесь не было. И тебя тоже, ты согласен?

— Наверное, так, — согласился Энди, хотя в душе чувствовал сомнения. Если бы они были спасенными — омытыми кровью Агнца — зачем бы им было только что говорить со Стюартом Бови о прекращении того, что Большой Джим называл «нашим маленьким бизнесом»? Да как они вообще могли вляпаться в этот бизнес, если честно?

Что общего может быть между спасенностью и метамфетаминовым производством?

Если бы спросить об этом у Большого Джима, Энди знал, что именно тот ответит: иногда цель оправдывает средства. В данном случае результаты выглядели захватывающими, вот такими: новая Церковь Святого Спасителя (старая была лишь немного лучше, чем дощатый сарай с деревянным крестом наверху); радиостанция, которая спасла самому только Богу известно сколько душ; десятина, которую они платили — аккуратно, чеками одного банка на Каймановых островах — Миссионерскому обществу Господа Иисуса, помогая тем, кого пастор Коггинс называл «нашими меньшими черными братьями».

Однако, засмотревшись на этот грандиозный, мутный закат солнца, который намекал на мелочность и маловажность человеческих дел, Энди вынужден был признать, что все эти вещи служили лишь оправданиями. Без притока денежной наличности благодаря мету, его аптека пошла бы на дно еще лет шесть назад. Тоже самое можно сказать об этой похоронной конторе. Тоже самое — хотя мужчина, который стоял сейчас рядом с ним, этого никогда бы не признал — касалось «Подержанных автомобилей Джима Ренни».

— Я знаю, что ты думаешь, друг, — сказал Большой Джим.

Энди боязливо поднял на него глаза. Большой Джим улыбался… а впрочем, не хищно. Эта его улыбка была кроткой, понимающей. Энди тоже ответил, или попробовал ответить, ему улыбкой. Он много чем был обязан Большому Джиму. Вот только сейчас вещи, такие как аптека или «BMW» Клоди, казались малозначительными. Какая сейчас польза от «BMW», хотя бы и с системой автопарковки и реагирующей на голосовые команды саунд-системой, его мертвой жене?

«Когда все это закончится и Доди вернется домой, я отдам этот бумер ей, — решил Энди. — Клоди бы это понравилось».

Большой Джим протянул свою руку с пальцами-обрубками в направлении закатного солнца, которое, как казалось, расползалось по западному горизонту, словно огромная змеиная яичница.

— Ты думаешь, что в этом есть какая-то наша вина. Что Бог наказывает нас за то, что мы подпитывались от города в трудные времена. Это херня, друг. Это не Божье дело. Если ты скажешь, что в том, что нас побили во Вьетнаме, была рука Бога — таким образом, Бог предупреждал нас, что Америка теряет свою духовность, — я с тобой соглашусь. Если скажешь, что одиннадцатое сентября было ответом Всевышнего на решение Верховного суда, который сообщил малым детям, что они могут больше не начинать свой день с молитвы к Богу, Который их сотворил, я тебя поддержу. Но чтобы Бог подвергнул наказанию Честер Милл за то, что мы не пристроили очередную обгонную полосу к какой-то полузабытой дороге, типа Сиворакши или Мелкорубалки? — Он помотал головой. — Это нет. Выбрось это из головы.

— Мы также ложили неплохие барыши себе в карман, — несмело заметил Энди.

Это было правдой. Они хапали больше, чем шло на подкорм своих бизнесов или простирания руки помощи своим меньшим черным братьям. Энди имел собственный счет на Каймановых островах. И против каждого его доллара — или доллара Бови, кстати — он мог бы поспорить, Большой Джим брал себе три. А то и четыре доллара.

— «Потому что достоин рабочий своего заработка», — процитировал Большой Джим поучительным, однако кротким тоном. — Матвея, десятый раздел, стих десятый.

Начало фразы евангелиста он пропустил: «Не берите ни золота, ни серебра, ни медяков в свои карманы…»

Большой Джим бросил взгляд на часы у себя на запястье.

— Если уже упомянули о работе, друг, то надо нам двигаться. Много чего должны решить.

И он выступил вперед. Энди двинулся за ним, не отводя глаз от вечерней звезды, которая все еще оставалась достаточно яркой, чтобы быть похожей на горящую плоть. И тут Большой Джим вновь остановился.

— Кстати, ты слышал, что поведал Стюарт: тут мы все прикрыли. «Завершено и застегнуто», как сказал маленький мальчик, впервые самостоятельно поссав. Он лично сообщил об этом Мастеру.

— О, это еще тот фрукт, — произнес понуро Энди.

Большой Джим хохотнул:

— Не переживай в отношении Фила. Мы прекратили бизнес, и не будем начинать, пока не пройдет кризис. Фактически, возможно, это нам знак, что лабораторию следует прикрыть навсегда. Знак от Всевышнего.

— Хорошо было бы, — сказал Энди. Хотя имел в душе гнетущее предчувствие: если Купол исчезнет, Большой Джим может передумать, а если так и случится, Энди вновь будет рядом с ним. И Стюарт Бови со своим братом Ферналдом включатся также. Охотно. Отчасти потому, что там баснословные деньги — не говоря уже об отсутствии налогов, — а отчасти из-за того, что все уже слишком глубоко завязли. Он вспомнил слова какой-то древней кинозвезды: «Когда я наконец-то поняла, что не люблю сниматься, я уже была слишком богатой, чтобы бросать это дело».

— Не волнуйся ты так, — произнес Большой Джим. — Через пару недель мы начнем вновь завозить пропан в город, решится эта ситуация с Куполом, или нет. Используем городские песковозы. Ты же сможешь поработать за рулем нормальную смену, не так ли?

— Не вопрос, — грустно ответил Энди.

— А еще! — Большой Джим расцвел от новой идеи, которая пришла ему в голову. — Мы можем использовать катафалк Стюи! Тогда несколько баллонов мы сможем привезти даже раньше!

Энди ничего на это не сказал. Ему страх как не нравилась идея прибрать к рукам (это было выражение Большого Джима) так много пропана из разных городских служб, но это казалось самым безопасным способом. Производство у них было мощное, а значит, много топлива шло как на само варево, так и на вентиляцию токсичных газов. Большой Джим доказывал, что покупка больших объемов пропана может вызвать вопросы. Так же, как и приобретение большого количества разных лекарств, даже тех, которые продаются без рецепта и идут на это дерьмо, может вызвать подозрения и принести неприятности.

Благодаря тому, что он был владельцем аптеки, с этим было легче, хотя, заказывая в таких количествах робитусин и судафед[170], Энди все равно ужасно нервничал. Он боялся, что именно здесь их ждет провал, если провал их ждет. О газовых баллонах позади студийного здания РНГХ он вообще никогда не думал до этого дня.

— Кстати, сегодня вечером мы будем иметь массу электричества в городском совете. — Большой Джим произнес это с радостной интонацией человека, который возвещает о каком-то приятном сюрпризе. — С моей подачи Рендольф послал моего мальчика с его другом Фрэнки в госпиталь, чтобы сперли там один баллон, подключили к нашему генератору.

У Энди на лице отразилась тревога.

— Но мы же уже забирали…

— Знаю, — успокоительно перебил его Ренни. — Знаю, что уже брали. Не волнуйся ты так за «Кэти Рассел», им пока что хватит.

— Ты же мог взять баллон с радиостанции… там же их много…

— Здесь ближе, — возразил Большой Джим. — И безопаснее. Пит Рендольф наш мальчик, но это не значит, что мне хочется, чтобы он узнал о нашем маленьком бизнесе. Ни сейчас, ни когда-то.

Энди еще больше убедился в том, что Большой Джим на самом деле не собирается прощаться с производством.

— Джим, если мы начнем перебрасывать сжиженный пропан назад в город, как мы сможем объяснить, где он был? Будем рассказывать людям, что его забрала Газовая Фея, а теперь передумала и отдает назад?

Ренни нахмурился.

— Ты думаешь, это смешно, друг?

— Нет! Я думаю, это страшно!

— У меня есть план. Мы объявим о создании городского хранилища топлива, и будем распределять оттуда пропан по норме. А также отопительный мазут, если будет найдено средство его использования без электрического зажигания. Мне ненавистна самая идея нормирования — она антиамериканская по своей сути, но ты же понимаешь, это как в басне о муравье и стрекозе. В нашем городе есть такие никчемы, которые сожгут все за месяц, а как только придут холода, будут взывать к нам, чтобы мы их спасали!

— Ты же на самом деле не веришь, что это будет длиться целый месяц, нет же?

— Конечно, нет, но, как старые люди говорят: надейся на лучшее, готовься к худшему.

Энди хотел, было напомнить, что много пропана из городских запасов они уже использовали на изготовление кристаллического мета, но сам знал, что ответит ему Большой Джим: «Откуда мы могли знать заранее?»

Конечно, не могли. Кто в здравом уме мог ожидать такого внезапного недостатка всех ресурсов? Планируешь всегда на более чем достаточно. Сугубо американский стиль. Но совсем не достаточно — это обида для ума и души.

Энди сказал:

— Не только тебе не понравится идея нормирования.

— Для этого мы имеем силы полиции. Я понимаю, всем нам жаль, что от нас ушел Гови Перкинс, но он сейчас рядом с Иисусом, теперь у нас Пит Рендольф. Который в этой ситуации для города лучший. Потому что он слушается, — он наставил на Энди палец. — Люди в таком городе — да, на самом деле люди повсюду, — они, как малые дети, когда речь идет об их собственных интересах. Сколько раз я уже это повторял?

— Много, — вздохнул Энди.

— Так к чему ты должен принуждать детей?

— Чтобы доедали гарнир, иначе не получат десерта.

— Вот так! И иногда не обойтись без ремня.

— Ты мне как раз напомнил, — встрепенулся Энди. — Я говорил с Самантой Буши там, на поле у Динсмора, это подружка Доди. Она сказала, что кто-то из копов действовал там довольно грубо. Очень грубо. Нам об этом надо поговорить с шефом Рендольфом…

Джим скривился.

— А чего ты ожидал, друг? Реверансов? Там чуть до бунта не дошло. Мы чуть ли не получили хренов бунт тут, у себя, в Честер Милле!

— Я понимаю, ты прав, но просто…

— Я знаю эту девушку Буши. Знал всю ее семью. Наркоманы, угонщики машин, нарушители закона, неплательщики кредитов и налогов. Те, которых мы когда-то называли бедным белым ничтожеством, пока это не стало неполиткорректным. Это как раз те люди, за которыми мы сейчас должны присматривать. Как раз те самые люди. Это те, кто разорвет на тряпки наш город, только дай им волю. Такого ты хочешь?

— Нет, конечно же нет…

Но Большой Джим уже расправил крылья.

— Каждый город имеет своих муравьев, которые делают добро, и своих стрекоз, которые добра не делают, но мы можем жить с ними рядом, потому что понимаем их и умеем принуждать их делать то, что в их же интересах, даже если ради этого их приходится немного принижать. Но в каждом городе присутствует также саранча, как об этом сказано в Библии, и это именно такие люди, как Буши. На них мы должны опускать наш молот. Это может не нравиться тебе, может не нравиться мне, но личная свобода пусть себе пойдет куда-нибудь погуляет, пока все это не закончится. Мы тоже кое-чем жертвуем. Разве не закрываем мы наш маленький бизнес?

Энди не хотелось напоминать о том, что они просто не имеют выбора, поскольку все равно не могут вывозить товар за границы города, и он просто ограничился кивком. Он больше не хотел ничего обсуждать и опасался заседания, куда они направлялись, которое могло затянуться заполночь. Ничего ему не хотелось так сильно, как пойти домой, выпить чего-нибудь крепкого, лечь, и думать о Клодетт, и плакать, пока не провалится в сон.

— Что действительно имеет сейчас значение, друг, так это поддержание баланса. Это означает закон, и порядок, и надзор. Наш надзор, потому что мы не стрекозы. Мы муравьи. Муравьи-солдаты.

Большой Джим задумался. Когда он заговорил вновь, голос его звучал уже сугубо по-деловому:

— Я обдумал и считаю неправильным наше решение разрешить «Фуд-Сити» работать, как обычно. Я не говорю, что мы должны закрыть этот магазин, по крайней мере, сейчас этого делать не следует, но в следующие пару дней нам надо будет за ним внимательно наблюдать. Пристально следить. Тоже самое касается «Топлива & Бакалеи». И я вот что подумал: неплохо было бы нам конфисковать кое-что из тех продуктов, которые быстро портятся, для наших собственных…

Он остановился, прищурено смотря на крыльцо городского совета. Он не мог поверить собственным глазам и потому прикрыл их рукой от вечерней звезды. Но картина осталась: Бренда Перкинс и этот херов баламут Дейл Барбара. Однако не плечом к плечу. Между ними сидела и живо разговаривала с вдовой шефа Перкинса Эндрия Гринелл, третья выборная. Они передавали друг другу из рук в руки какие-то бумаги.

Большому Джиму это не понравилось.

Абсолютно.
2

Он двинулся вперед, предпочитая прекратить эту болтовню, о чем бы там не шло. Не успел он сделать и полдесятка шагов, как к нему подбежал какой-то мальчик. Это был один из сыновей Кильянов. Этих Кильянов жило около дюжины на мерзостной ферме, которая стояла чуть ли не на границе с Таркер Миллом. Никто из этих детей не отмечался умом, что, честно говоря, было естественным, принимая во внимание убогих родителей, которые их породили. Но все они были ревностными прихожанами Святого Спасителя; спасенными, иными словами. Этого звали Ронни… так, по крайней мере, считал Ренни, но не был в этом полностью уверен. Все они были остроголовые, носатые, с выпяченными надбровными дугами.

Одетый в изношенную футболку РНГХ, мальчик принес записку.

— Эй, мистер Ренни! — воскликнул он. — Господи, я ищу вас по всему городу!

— Боюсь, Ронни, у меня сейчас нет времени на болтовню, — сказал Большой Джим. Он не сводил глаз с троицы, которая сидела на ступеньках горсовета. Тройка Херовых Идиотов. — Возможно, завтра…

— Я — Ричи, мистер Ренни, Ронни — это мой брат.

— Ричи. Конечно. А теперь, если ты извинишь…

Большой Джим сделал шаг вперед. Энди взял у мальчика записку и успел задержать Ренни, прежде чем тот подошел к трио, которое расселось на ступеньках.

— Лучше прочитай это.

Первое, что увидел Большой Джим, было лицо Энди, еще больше вытянутое и обеспокоенное, чем обычно. Вот тогда он уже и взял записку.

Джеймс…
    Мне нужно увидеться с тобой сегодня вечером. Господь говорил со мной. Теперь мне нужно поговорить с тобой, прежде чем мне обратиться к городу. Жду твоего ответа. Ричи Кильян доставит твою записку мне.
                                                                                                  Преподобный Лестер Коггинс

Не Лесс, даже не Лестер. Нет. Преподобный Лестер Коггинс. Не к добру это. Ну почему, почему все это должно случаться одновременно?

Мальчик стоял перед книжным магазином, в своей выцветшей футболке и мешковатых, сползающих джинсах он был похож на какого-то неполноценного сироту. Большой Джим кивнул ему, чтобы подошел. Тот с готовностью подбежал. Большой Джим извлек из кармана ручку (на цилиндрике которой шла надпись золотом ВАМ ХОРОШЕЕ НАСТРОЕНИЕ, БУДЬТЕ УВЕРЕНЫ, ПОДАРИТ БИЗНЕС ДЖИМА РЕННИ) и нацарапал ответ из трех слов: Полночь. Мой дом. Сложил бумажку и вручил мальчику.

— Отнеси ему. И не читай сам.

— Я не буду! Ни за что! Благослови вас Господь, мистер Ренни.

— И тебя тоже, сынок, — провел он глазами мальчика.

— О чем это он? — спросил Энди. И прежде чем Большой Джим успел что-то ответить, предположил: — О лаборатории? О мете…

— Заткни пасть.

Энди даже споткнулся, так его это поразило. Большой Джим никогда раньше не говорил ему таких слов. Не к добру это.

— Всему свое время, — произнес Большой Джим и отправился навстречу более спешной проблеме.
3

Первое, что подумал Барби, увидев приближение Ренни: «Он идет, как очень больной человек, который сам еще этого не знает». В его походке также виделся мужчина, который всю жизнь раздает подсрачники.

Пожав Бренде обе руки, он хранил на лице наиболее хищную со своих светских улыбок. Она восприняла это со спокойной, естественной любезностью.

— Бренда, — сказал он. — Мои глубочайшие соболезнования. Я должен был бы посетить вас раньше… я, конечно, буду на похоронах… но я был кое-чем занят. Мы все были заняты.

— Понимаю, — ответила она.

— Мы очень сожалеем о Дюке, — сказал Большой Джим.

— Именно так, — включился Энди, который подошел вслед за Джимом: катерок на буксире у океанского лайнера. — Очень сожалеем.

— Я так вам обоим признательна.

— И, хотя я радушно обсудил бы ваши проблемы… я же вижу, вы их имеете… — улыбка Большого Джима стала шире, впрочем, даже близко не изменив выражения его глаз. — У нас очень важное заседание. Эндрия, не могла ли бы ты пойти и побыстрее разложить на столе все те бумаги?

В это мгновение Эндрия, которой было уже под пятьдесят, стала похожей на ребенка, которого застали за тем, что она пыталась стибрить с подоконника горячий пирожок. Она уже начала привставать (кривясь от боли в спине), но Бренда удержала ее, крепко сжав руку. Эндрия вновь села.

До Барби дошло, что оба — и Гринелл, и Сендерс — имеют вид насмерть испуганных людей. И это не из-за Купола, не сейчас, по крайней мере, потому что причина их испуга скрывалась в Ренни. И вновь у него промелькнуло: из огня да в полымя.

— Джеймс, я считаю, вам следует уделить нам какое-то время, — произнесла любезно Бренда. — Безусловно, вы понимаете, что если бы вопрос не был важен, и очень… я сидела бы дома, находясь в скорби по моему мужу.

Большого Джима захватила несвойственная для него потеря языка. Люди на улице, которые перед этим созерцали закат солнца, теперь начали смотреть на это импровизированное рандеву. Возможно, поднимая Барбару до важности, на которую его персона не заслуживала, просто благодаря тому, что он сидел тесной кучкой вместе с городской третьей выборной и вдовой покойного шефа полиции. Они рассматривали, передавая друг другу из рук в руки какую-то бумажку так, словно это было письмо от самого Папы Римского. Чья голова родила идею такого публичного спектакля? Конечно же, Перкинсовой жены. У Эндрии не хватило бы ума. Да и храбрости, беспокоить его так, на глазах у публики.

— Хорошо, наверное, мы сможем уделить вам несколько минут. Как ты, Энди?

— Конечно, — подал голос Энди. — Несколько минут для вас миссис Перкинс, обязательно. Мне действительно очень жаль Дюка.

— А мне вашу жену, — серьезно ответила она.

Они встретились глазами. Это был самый настоящий Миг Воссоединения[171], и от этого Большого Джима охватило такое чувство, хоть волосы на себе рви. Он понимал, что не должен позволять такому чувству овладевать им — это плохо для давления, и очень нехорошо для сердца, — но достичь этого было тяжело, иногда. Особенно, когда тебе только что вручили записку от человека, который многовато знает, а теперь еще и поверил в то, что Бог хочет, чтобы он все поведал городу. Если Большой Джим правильно догадывается, что на уме в Коггинса, по сравнению с тем, это дело выглядит просто мизерным.

Вот только оно может оказаться и не мизерным. Потому что Бренда Перкинс всегда его не любила, а Бренда Перкинс вдова человека, которого сейчас в городе воспринимают — абсолютно безосновательно — как героя. Первое, что он должен сделать…

— Идем вовнутрь, — сказал он, — поболтаем в зале для заседаний. — Он кивнул Барби. — Вы тоже берете в этом участие, мистер Барбара? Поскольку мне этого вовеки не понять.

— Вам может помочь это, — ответил Барби, протягивая ему бумаги, которые они перед этим передавали из рук в руки. — Я когда-то служил в армии. Был лейтенантом. Кажется, срок моей службы продлен. Я даже получил повышение.

Ренни взял листы за краешек так, словно они могли быть горячими. Это послание, безусловно, было более солидным, чем кое-как нацарапанная записка, принесенная ему Ричи Кильяном, и было оно от намного более известного респондента. С простым заголовком: ИЗ БЕЛОГО ДОМА. И сегодняшняя дата.

Ренни пощупал бумагу. Глубокая вертикальная морщина пролегла между его бровей.

— Это не настоящий бланк Белого Дома.

«Конечно, настоящий, придурок, — хотелось сказать Барби. — Час назад его было доставлено курьерской службой эльфов Федерал Экспресс. Маленький мифический сученок без проблем телепортировался через Купол».

— Конечно же, это не бланк, — Барби старался говорить деликатно. — Документ прислан через интернет в виде Pdf-Файла. Его приняла и распечатала мисс Шамвей.

Джулия Шамвей. Еще одна баламутка.

— Прочитайте документ, Джеймс, — спокойно произнесла Бренда. — Он важный.

Большой Джим начал читать.
4

Бэнни Дрэйк, Норри Келверт и Пугало Джо Макклечи стояли перед редакцией городской газеты «Демократ». У каждого из них был фонарик. Бэнни и Джо держали их в руках; Норри засунула свой в широкий передний карман куртки-кенгуру. Они смотрели в сторону городского совета, где, как казалось, о чем-то совещались несколько человек — среди них все трое выборных и повар из «Розы- Шиповника».

— Интересно, о чем там идет речь, — сказала Норри.

— Да о каком-нибудь дерьме, взрослые это любят, — откликнулся Бэнни с пренебрежительной незаинтересованностью и постучал в двери редакции. Когда на стук никто не ответил, мимо него протиснулся Джо и потянул за ручку. Двери отворились. Он сразу понял, почему мисс Шамвей не услышала их стука; здесь на всю мощность работал большой ксерокс, а сама редакторша как раз разговаривала со спортивным репортером и тем дядей, который днем фотографировал события на поле.

Она заметила детей и помахала им. Одинарные листы газеты быстро вылетали из машины в приемный лоток. Пит Фримэн и Тони Гай поочередно их оттуда доставали и складывали.

— А вот и вы, — сказала Джулия. — А я уже испугалась, что вы не придете. У нас все почти готово. Если этот раздолбанный ксерокс не гавкнется, то скоро закончим.

Джо, Бэнни и Норри восприняли новую для себя фразу с молчаливой признательностью, каждый решив и сам применить ее при первой же возможности.

— Вы получили разрешения от старших? — спросила Джулия. — Я не хочу, чтобы стая обозленных родителей вцепилась мне в загривок.

— Йес, мэм, — сказала Норри. — Каждый из нас получил.

Фримэн перевязывал шпагатом пачки газет. И делал это небрежно, как заметила Норри.

Сама она умелая вязать пять разных узлов. А также рыболовецкие сети. Ее отец научил. А она показала ему, как делать «носики»[172] на ее доске, и когда он первый раз завалился, то хохотал так, что слезы катились у него по лицу. У нее самый лучший в мире батя, считала она.

— Хотите, я это сделаю? — спросила Норри.

— Прошу, если ты умеешь получше, — отступил в сторону Пит.

Она подошла ближе, Джо и Бэнни вплотную за ней. Норри увидела набранную большими черными буквами шапку на одностраничном спецвыпуске газеты и застыла.

— Чертово говно!

И только эти слова успели выскочить у нее изо рта, как она заслонила его руками, но Джулия только кивнула:

— Да, это натуральное чертово говно. Надеюсь, вы все приехали на велосипедах и имеете на них корзины. На скейтбордах вы не сможете развезти это по всему городу.

— Мы приехали так, как вы нам сказали, — ответил Джо. — На моем корзины нет, но есть багажник.

— Я могу привязать туда ему несколько пачек, — сказала Норри.

Пит, который с удивлением смотрел на то, как быстро девушка связывает газеты, поддакнул:

— Конечно, ты сможешь. У тебя это здорово выходит.

— Да, мне это привычно, — прозаично ответила Норри.

— Фонари взяли? — спросила Джулия.

— Да, — ответили они хором.

— Хорошо. «Демократ» уже тридцать лет как не пользовался услугами уличных газетчиков, и мне бы не хотелось отметить возвращение традиции тем, что кого-то из вас собьет машина на углу Мэйн или Престил-Стрит.

— Это было бы суперневезение, конечно, — согласился Джо.

— Каждый частный дом и каждый офис на этих улицах должны получить газету, понятно? А также все на Морин-Стрит и авеню Святой Анны. После этого разбегайтесь. Делайте что хотите, но не позже девяти, чтобы все были дома. Если останутся газеты, разложите их на улицах. Прижмите камешками, чтобы куда-нибудь не унесло.

Бэнни вновь посмотрел на заголовок:

ЖИТЕЛИ ЧЕСТЕР МИЛЛА, ВНИМАНИЕ!
    БАРЬЕР БУДУТ ПРОБИВАТЬ ВЗРЫВЧАТКОЙ!
    ОН БУДЕТ ОБСТРЕЛЯН КРЫЛАТЫМИ РАКЕТАМИ
    ВСЕМ РЕКОМЕНДОВАНО ЭВАКУИРОВАТЬСЯ ПОДАЛЬШЕ ОТ
    ЗАПАДНОЙ ГРАНИЦЫ

— Могу поспорить, это не подействует, — мрачно произнес Джо, рассматривая карту, очевидно, начерченную вручную внизу газетного листа. Границу между Честер Миллом и Таркер Миллом на ней было выделено красным цветом. Там, где Малая Сука пересекала границу города, стоял черный знак X. Этот знак было подписан: КОНТАКТНАЯ ТОЧКА.

— Прикуси себе язык, мальчик, — сказал Тони Гай.

0

17

5

ИЗ БЕЛОГО ДОМА

    Приветствие и добрые пожелания

    СОВЕТУ ВЫБОРНЫХ ЧЕСТЕР МИЛЛА:

    Эндрю Сендерсу

    Джеймсу П. Ренни

    Эндрии Гринелл

    Уважаемые джентльмены и леди!

    Прежде всего, я передаю вам свой привет, и от лица всей наций хочу выразить вам глубокое сочувствие и добрые пожелания. Завтрашний день я объявил национальным Днем Молитвы; все церкви будут открыты по всей Америке, люди всех вероисповеданий будут молиться за вас и за тех, кто настойчиво работает для понятия и устранения того, что случилось на границах вашего города. Позвольте мне заверить вас, что мы будем работать, не покладая рук, пока жители Честер Милла не будет освобождены, а виновные в вашем заточении не будет наказаны. Эта ситуация будет улажена — и скоро — такое мое обещание вам и всем жителям Честер Милла. Заявляю это со всей ответственностью высокого должностного лица, вашего Главнокомандующего.

    Во-вторых, этим письмом рекомендуется полковник Армии США Дейл Барбара. Полковник Барбара служил в Ираке, где был награжден Бронзовой Звездой, Медалью за добросовестную службу и двумя Пурпурными Сердцами. Он был вновь призван на службу и повышен для обеспечения вашей связи с нами и нашей с вами. Я верю, что вы, как настоящие американцы, всячески будете способствовать ему в этом. Как вы будете помогать ему, так и мы будем помогать вам.

    Первым моим намерением, согласно советам, полученным мной от Объединенного комитета начальников штабов, Министерства обороны и Службы национальной безопасности было: объявить в Честер Милле военное положение и назначить полковника Барбару временным военным комендантом. Однако полковник Барбара заверил меня, что в этом нет необходимости. Он сообщил, что надеется на эффективное сотрудничество с выборными и городской полицией. Он считает, что в его задачи должны входить «советы и согласования». Я согласился с его суждением, которое, впрочем, подлежит дальнейшему пересмотру.

    В-третьих, я знаю, что вы обеспокоены невозможностью звонить по телефону вашим родным и близким. Мы с пониманием относимся к вашей озабоченности, однако этот режим «телефонного затемнения» будет оставаться императивным для уменьшения риска утечки секретной информации, как в Честер Милле, так и за его пределами. Не считайте это чрезмерной предосторожностью; уверяю вас, это не так. Вполне возможно, что в Честер Милле кто-то владеет информацией, касающейся барьера, которым окружен ваш город.

    В-четвертых, сейчас мы будем продолжать ограничение допуска средств массовой информации, хотя этот вопрос также подлежит дальнейшему пересмотру. Придет время, когда должностным лицам города и полковнику Барбаре будет полезно провести пресс-конференцию, но в данный период времени, когда все наши усилия направлены на как можно быстрое преодоление этого кризиса, мы считаем такую встречу с прессой гипотетической.

    Пятый пункт моего письма посвящен интернет-коммуникациям. Объединенный комитет начальников штабов жестко настаивает на временном блокировании электронной почтовой связи, и я склонялся к их мнению. Однако полковник Барбара убедительно отстаивал право граждан Честер Милла на сохранение доступа к интернету. Аргументируя это тем, что электронная переписка на законных основаниях может быть перлюстрирована Советом Национальной Безопасности и на практике контроль над этой коммуникацией может быть установлен легче, чем над связью в сотовой сети. Поскольку он является нашим «оперативным представителем на месте», я, отчасти из гуманных соображений, прислушался к его мнению. Однако это решение тоже подлежит дальнейшему пересмотру; в нашей политике могут произойти изменения. Полковник Барбара будет полноценным участником будущих обсуждений, и мы ожидаем четких рабочих отношений между ним и всеми должностными лицами города.

    В-шестых, я ответственно заявляю вам о возможности завершения ваших тяжелых испытаний не позже, чем завтра в первом часу по Восточному дневному времени. Полковник Барбара объяснит, какая именно военная операция произойдет в это время, он также заверил меня, что вашими совместными усилиями совместно с мисс Джулией Шамвей, которая является хозяйкой и редактором местной газеты, вы способны проинформировать граждан Честер Милла о том, чего им ожидать.

    И последнее: вы граждане Соединенных Штатов Америки, мы никогда не бросим вас на произвол судьбы. Наше обещание вам, основанное на святых для нас идеалах, простое: ни один мужчина, женщина или ребенок не будут оставлены без заботы. Все без исключения ресурсы, необходимые для прекращения вашего заключения, будут задействованы. Каждый доллар, который нужно израсходовать для достижения этой цели, будет израсходован. А от вас мы ожидаем веры и сотрудничества. Прошу вас об этом.

    С молитвой и наилучшими пожеланиями, остаюсь искренне ваш.

6

Кто бы из писак на подхвате не составил эту записку, но подписал ее собственноручно этот проходимец, и полным своим именем, включая то, второе, террористическое[173]. Большой Джим за него не голосовал, и если бы тот в это мгновение каким-то чудом телепортировался сюда, появившись перед ним вживую, он задушил бы его собственными руками.

И Барбару.

Большой Джим ощутил щемящее желание свистнуть Питу Рендольфу, чтобы тот упек этого полковника Кухмистера в тюрьму. Сказать ему, пусть вводит это свое херово военное положение в подвале полицейского участка, а Сэм Вердро послужит ему в роли адъютанта. Может, благодаря продолжительной реабилитационной терапии Неряха Сэм даже научится козырять, не тыкая большим пальцем себе в глаз.

Только не сейчас. Пока что нет. Кое-какие фразы из письма Главнокомандующего-Мерзавца были особенно выразительными.

Как вы будете помогать ему, так и мы будем помогать вам.
    Четкие рабочие отношения между всеми должностными лицами города.
    Это решение подлежит дальнейшему просмотру.
    От вас мы ожидаем веры и сотрудничества.

Последняя — наиболее выразительная. Большой Джим был уверен, что этот треклятый защитник абортов не имеет никакого понятия о вере, для него это только прикладное словцо, но, когда он говорит о сотрудничестве, он четко понимает, что имеет в виду, и Джим Ренни также это чудесно понимает: это бархатная перчатка, внутри которой железная рука со стальными пальцами.

Президент обещает сочувствие и поддержку (он видел искренние слезы на глазах замороченной лекарством Эндрии Гринелл, когда она читала это письмо), но, если читать между строк, правда становится очевидной. Это письмо-угроза, неприкрыто откровенная. Сотрудничайте, потому что иначе не будет у вас интернета. Сотрудничайте, потому что мы составляем списки покорных и неслухов, и вам очень не понравится найти себя в списке последних, когда мы к вам прорвемся. Потому что мы все припомним. Сотрудничай, друг. Потому что иначе…

Ренни подумал: «Никогда я не отдам мой город под руководство повара, который отважился тронуть пальцем моего сына, а потом еще и противился моей власти. Никогда этому не бывать, ты, обезьяна. Никогда». А еще он подумал: «Тише, спокойнее».

Пусть полковник Кухмистер изложит их большой военный план. Если по факту тот подействует, хорошо. Если нет, свежеиспеченный полковник Армии США откроет для себя новое значение выражения: в глубине вражеской территории.

Большой Джим улыбнулся и произнес:

— Давайте зайдем вовнутрь, идемте. Похоже, нам многое надо обсудить.
7

Джуниор сидел в темноте со своими подружками.

Это было странным, даже самому ему это казалось странным, однако вместе с тем и успокаивающим.

Когда он вместе с другими внештатными помощниками вернулся в полицейский участок после того колоссального кавардака на Динсморовском поле, Стэйси Моггин (все еще в униформе и уставшая на вид) сказала им, что, если хотят, они могут поработать еще четыре часа. Сверхурочных служебных часов будет предлагаться еще много, по крайней мере, какое-то время, а когда городу наступит время платить им за службу, объяснила Стэйси, она уверена, что будут еще и бонусы… которые, наверняка, обеспечит признательное правительство Соединенных Штатов.

Картер, Мэл, Джорджия Руа и Фрэнк Делессепс согласились отработать дополнительные часы. Дело было даже не в деньгах; они кайфовали от этой работы. Джуниор тоже, но в голове у него начала зарождаться очередная боль. Это так угнетало после целого дня в прекрасном настроении.

Он сказал Стэйси, что пас, если можно. Она заверила его, что все нормально, только напомнила, что он должен быть на службе завтра в семь часов утра.

— Работы хватит, — сказала она.

На крыльце Фрэнки поддернул на себе ремень и сказал:

— Наведаюсь я, наверное, к Энджи домой. Скорее всего, она куда-то поехала с Доди, но мне невыносимо думать, что она могла поскользнуться в душе и лежит там сейчас парализованная, или еще что-нибудь такое.

У Джуниора начало стучать в висках. Перед левым глазом затанцевало какое-то белое пятнышко. Оно порхало в ритме с его сердцем, биение которого тоже ускорилось.

— Хочешь, я зайду, — предложил он Фрэнки. — Мне все равно по дороге.

— Правда? Если не тяжело.

Джуниор помотал головой. Вместе с ней и белое пятнышко перед его глазом бешено, умопомрачительно запрыгало. И потом угомонилось.

Фрэнки понизил голос:

— Сэмми Буши раскрыла рот на меня там, на поле.

— Эта пизда, — фыркнул Джуниор.

— Да. Говорит: «Что ты сделаешь, арестуешь меня?» — пропищал Фрэнки фальцетом, от чего Джуниору аж нервы скрутило. Белое пятнышко превратилось в красное, и какое-то мгновение он боролся с желанием схватить своего старого друга за горло и задушить тут же, на месте, чтобы навсегда лишить себя опасности когда-нибудь вновь услышать этот фальцет.

— Вот что я думаю, — продолжал Фрэнки. — Не съездить ли туда, по окончанию смены. Проучить ее, ну ты понимаешь, научить уважать местную полицию.

— Она шалава. И сучья лесбиянка.

— Так это же еще лучше. — Фрэнки замолчал, засмотревшись на страшное садящееся солнце. — Этот Купол имеет свои плюсы. Мы можем делать едва ли не все, что нам захочется. Во всяком случае, пока что. Ты только подумай об этом, старик. — Фрэнки схватил себя за мотню.

— Конечно, — согласился Джуниор. — Но у меня на них не очень стоит.

Но сейчас он ощущал, что как раз наоборот. Типа того. Не то чтобы он собирался их трахнуть, или что-нибудь такое, хотя…

— Вы все равно остаетесь моими подружками, — произнес Джуниор во тьму кладовки. Сначала он подсвечивал себе фонарем, и потом выключил его. В темноте было лучше. — Разве нет?

Они не отвечали. «А если бы они это сделали, — подумал он, — я бы имел возможность доложить отцу и преподобному Коггинсу о большом чуде».

Он сидел спиной к стене, вдоль которой тянулись полки с консервами. Энджи он положил по правую сторону, а Доди по левую от себя. Menagerie a trois[174], как называют это на форумах «Пентхауза». В свете фонаря его девушки имели не очень хороший вид, распухшие лица и выпученные глаза, лишь немного притененные их волосами, но стоило только их повернуть… гей-гей! Прямо тебе парочка живых девах!

Правда, смрад, куда же без этого. Смесь старого дерьма и свежего гниения. Но это не так уже и важно, потому что здесь также присутствовали и другие, более приятные запахи: кофе, шоколада, патоки, сушеных фруктов и, наверняка, героина.

А также легкий аромат духов. От Доди или от Энджи? Он не мог понять. Главное, что он понимал, боль у него в голове вновь утихала, и пропадало это раздражающее белое пятнышко. Он выдвинул вперед руку, налапал грудь Энджи.

— Ты же не против этого, Эйндж? Ну, я, конечно, знаю, что ты дружишь с Фрэнки, но вы же, типа того, разбежались, кроме того, это лишь возбуждает чувство. А еще — не хотелось этого тебе говорить, но мне кажется, он сегодня задумал тебе изменить.

Свободной рукой он нащупал руку Доди. Она была холодная, но он все равно положил ее себе на член.

— О, моя Доди, — произнес он. — Это довольно круто. Но делай, как тебе хочется, девочка; не сдерживай себя, будь совсем откровенной.

Конечно, он должен их похоронить. Скоро. Купол в любое мгновение может лопнуть, словно мыльный пузырь, или ученые найдут способ как-то его растворить. И сразу же этот город будет кишеть дознавателями. А если Купол так и будет стоять, наверно будет создано что-то наподобие комитета по поиску продуктов, они будут ходить из дома в дом, будут искать еду.

Скоро. Но не прямо сейчас. Потому что здесь уютно.

И вместе с тем волнующе. Люди этого бы не поняли, но они и не должны что-то понимать. Потому что…

— Это наша тайна, — прошептал Джуниор во тьму. — Правда же, девочки?

Они не ответили (хотя сделают это, в свое время).

Джуниор сидел, обнимая девушек, которых сам же и убил, так он понемногу задремал, и тогда погрузился в сон.
8

Когда Барби с Брендой Перкинс в одиннадцать покинули городской совет, совещание там все еще продолжалось. Сначала они шли по Мэйн в сторону Морин-Стрит молча. На углу Мэйн-стрит и Кленовой улицы все еще лежала небольшая, прижатая камешком пачка одностраничного спецвыпуска «Демократа». Барби выдернул одну газету из-под камня. Бренда достала из сумочки фонарик-карандаш и присветила, чтобы прочитать заголовок.

— Казалось бы, увидев такое напечатанным в газете, тебе легче поверить, но оно совсем не так, — сказала она.

— Да уж, — согласился он.

— Вы с Джулией вместе подготовили этот выпуск, чтобы Джеймс не смог ничего спрятать, — сказала она. — Разве не так?

Барби покачал головой.

— Нет, он бы и не старался, потому что это невозможно. Когда взрывается ракета, там такой звук, что чертям слышно. Просто Джулия не хотела, чтобы Ренни раскручивал эту новость в свою пользу, какой бы его польза не была. — Он постучал пальцем по газетке. — Грубо говоря, я усматриваю в этом что-то наподобие страховки. Выборный Ренни должен думать: «Если он опередил меня в этом, во владении какой другой информацией он меня опережает?»

— Джеймс Ренни может быть весьма опасным соперником, мой друг.

Они двинулись дальше. Бренда сложила газету и засунула ее себе подмышку.

— Мой муж вел в отношении него следствие.

— По какой причине?

— Не знаю, что именно я могу вам рассказать, — сказала она. — Выбор, как мне кажется, лежит между или все, или ничего. И Гови не собрал бесспорных доказательств — это я знаю наверняка. Хотя он уже почти приблизился к этому.

— Дело не в доказательствах, — объяснил Барби. — Дело в том, чтобы мне не оказаться в тюрьме, если завтра дела пойдут не очень хорошо. Если то, что вам известно, может помочь мне удержаться на свободе…

— Если вас беспокоит прежде всего то, чтобы самому не попасть в тюрьму, вы меня разочаровали…

Это была лишь часть проблемы, и Барби знал, что вдова Перкинс это понимает. Во время совещания он внимательно слушал и, хотя Ренни прилагал сладкоречивые усилия, чтобы выглядеть льстиво здравомыслящим, Барби был шокирован. Он чувствовал под всеми теми набожными приговорами и клятвами притаившегося хищника. Он будет держаться за власть, пока у него ее не вырвут силой; будет брать все, что считает нужным, пока его не остановят. Это делало его опасным для всех, не только для Дейла Барбары.

— Миссис Перкинс…

— Меня зовут Бренда, помните?

— Хорошо, Бренда. Давайте допустим, что Купол устоял; тогда городу должен был бы помогать кто-то другой, не этот торговец подержанными автомобилями с манией величия. Бренда, сидя в тюрьме, я не смогу помочь никому.

— Мой муж считал, что Большой Джим здесь греет себе руки.

— Как? Чем? И насколько?

— Давайте увидим, что сделают ракеты, — ответила она. — Если это не подействует, я расскажу все. Если подействует, когда осядет пыль, я встречусь и поболтаю с окружным прокурором… тогда, говоря словами Рики Рикардо, Джеймсу Ренни «придется давать объяснения»[175].

— Не только вы ждете, что принесет попытка прорыва. Эту ночь Ренни переждет смиренным ягненком. Если крылатые ракеты, вместо того чтобы пробить Купол, срикошетят, думаю, мы увидим его другое лицо.

Она выключила фонарик и, посмотрев вверх, произнесла:

— Взгляните на звезды. Такие яркие. Вот Малый Ковш… Кассиопея… Большая Медведица. Все как всегда. Меня это успокаивает. А вас?

— Да.

Какое-то время они молчали, засмотревшись на мерцающую бескрайность Млечного пути.

— Но от созерцания звезд я всегда чувствовала себя очень маленькой и очень… эфемерной, — она засмеялась, а потом довольно неловко спросила: — Вы не против, если я возьму вас под руку, Барби?

— Совсем нет.

Она подхватила его под локоть. Он накрыл своей рукой ее ладонь и повел домой.
9

Большой Джим свернул заседание в одиннадцать двадцать. Питер Рендольф пожелал всем доброй ночи и покинул совещание. Он запланировал начать эвакуацию западной окраины города ровно в семь часов утра и надеялся к полудню очистить всю местность вокруг Малой Суки. Вслед за ним встала и Эндрия, ступая медленно, держась руками за поясницу. Всем присутствующим была хорошо знакома эта ее поза.

Хотя из головы у него не шла встреча с Лестером Коггинсом (и сон, он не против был хоть немного, к черту, поспать), Большой Джим спросил у нее, не могла ли она задержаться на несколько минут.

Она вопросительно посмотрела на него. Позади него демонстративно складывал папки и прятал их в серый стальной сейф Энди Сендерс.

— И закрой двери, пожалуйста, — кротко попросил Большой Джим.

Теперь уже с обеспокоенным лицом, она выполнила его просьбу. Энди продолжал убирать после совещания, но плечи у него были напряженно сгорбленные, словно в ожидании удара. Энди уже было известно то, о чем с ней будет говорить Большой Джим. И, судя по его позе, хорошего там было мало.

— Что ты задумал, Джим? — спросила она.

— Ничего особенного, — что означало как раз наоборот. — Мне лишь показалось, что перед совещанием ты подружилась с этим Барбарой. И с Брендой, кстати, тоже.

— С Брендой? Да не… — она уже чуть было не сказала не выставляй себя идиотом, но решила, что это прозвучит слишком сильно. — О чем ты, мы с Брендой знакомы уже тридцать ле…

— А с мистером Барбарой три месяца. Если так, то, значит, поедание изготовленных кем-то вафель и бекона являются достаточным основанием для того, чтобы узнать этого человека.

— Думаю, он теперь полковник Барбара.

Большой Джим улыбнулся:

— Тяжело воспринимать это серьезно, когда вся его униформа состоит из джинсов и майки.

— Ты видел письмо Президента.

— Я видел что-то, что Джулия Шамвей могла своими силами склепать на своем вонючем компьютере. Не так ли, Энди?

— Конечно, — произнес Энди, не поворачивая головы. Он все еще что-то ставил в сейф. А потом в который раз перекладывал уже сложенные папки.

— А если даже предположить, что письмо действительно было от Президента? — спросил Большой Джим, растягивая свое широкое, с несколькими подбородками лицо в той улыбке, которую она так ненавидела. Эндрия, наверное, впервые едва ли не с очарованием заметила на тех его подбородках щетину и поняла, почему Джим всегда старается так тщательно бриться. Щетина представляла его в зловещем никсоновском[176] виде.

— Ну… — ее беспокойство уже граничило со страхом. Она хотела сказать Джиму, что просто старалась быть любезной, но на самом деле не совсем так, там было что-то большее, и она думала, что Джим это заметил. Он очень примечающий. — Ну, понимаешь, он же Главнокомандующий.

Большой Джим пренебрежительно отмахнулся:

— Ты знаешь, кто такой командующий, Эндрия? Я тебе объясню. Тот, кто заслуживает на лояльность и послушание потому, что имеет ресурсы, которыми может помочь нуждающимся. Это должен быть честный обмен.

— Да! — приободрилась она. — Такие ресурсы, как те крылатые ракеты!

— Хорошо, если от них будет какая-нибудь польза.

— А почему бы ей не быть? Он сказал, что каждая имеет боевую головку в тысячу фунтов.

— Принимая во внимание то, как мало мы знаем о Куполе, как можешь ты или кто-нибудь из нас знать что-нибудь наверняка? Откуда нам знать, что ракета не сорвет Купол, оставив кратер глубиною с милю на том месте, где стоял Честер Милл?

Она смущенно смотрела на него. Потирая, разминая руками себе поясницу в том месте, где гнездилась боль.

— Конечно, все в руках Божьих, — сказал он. — И ты права, Эндрия, ракеты могут сработать. Но если нет, мы останемся на произвол судьбы, а Главнокомандующий, который не способен помочь своим гражданам, не достоин и брызга теплой мочи в холодный ночной горшок, как я думаю. Если их обстрел не даст того результата и если они не пошлют всех нас к Славе Господней, кому-то придется заботиться о нашем городе. Кому лучше этим заниматься: какому-то приблуде, которого коснулся своей волшебной палочкой Президент, или выборным, которые уже здесь есть? Понимаешь теперь, куда я веду?

— Мне полковник Барбара показался весьма способным, — прошептала она.

— Перестань так его называть! — закричал Большой Джим.

Энди упустил папку, а Эндрия с испуганным вскриком сделала шаг назад.

Но сразу же встала и выпрямилась, моментально обнаружив в себе тот, присущий янки стальной стержень, благодаря которому когда-то она имела храбрость впервые баллотироваться в выборные.

— Не смей кричать на меня, Джим Ренни. Я тебя знаю еще с того времени, как ты в первом классе вырезал картинки из каталога «Сиерз»[177] и наклеивал их на цветной картон, так что не кричи на меня.

— Ох, черт тебя побери, она обиделась. — Хищная улыбка расползалась теперь от уха до уха, превратив верхнюю часть его лица в какую-то веселую маску. — Как же это никчемно неуместно. Но уже поздно, я устал и выжал из себя весь дневной запас сладенького сиропа. Итак, слушай сюда и не заставляй меня повторять дважды. — Он взглянул себе на часы. — Сейчас одиннадцать тридцать пять, а я еще до двенадцати хочу попасть домой.

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь?

Он подкатил глаза, словно был не в состоянии поверить в такую тупость.

— Коротко? Я хочу знать, будешь ли ты на моей стороне — моей и Энди, — если этот их идиотский план с ракетами ничего не даст. А не рядом с этим выскочкой из посудомоечной машины.

Она расправила плечи и отпустила спину, за которую держалась руками. Она сумела посмотреть ему прямо в глаза, хотя губы у нее дрожали.

— А если я считаю, что полковник Барбара — мистер Барбара, если тебе так больше нравится — более квалифицированный руководитель в кризисной ситуации?

— Что же, обойдусь и без тебя, разтудыть-твою-мать, — ответил Большой Джим. — Пусть тебе поможет твоя высокая мораль. — Голос его упал до бормотания, которое пугало больше, чем предыдущие вопли. — Но ты же принимаешь эти пилюли. Оксиконтин.

Эндрия похолодела:

— А что с ними не так?

— У Энди их немалый запас, специально для тебя, но, если ты в этих гонках ставишь не на того коня, пилюли могут просто раствориться. Правильно я говорю, Энди?

Энди начал мыть кофеварку. Вид у него был несчастный, он избегал взгляда беспокойных глаз Эндрии. Но с ответом не промедлил.

— Да, — подтвердил он. — В таком случае может случиться, что я их просто высыплю в унитаз в аптеке. Опасно держать такие наркотики в полностью отрезанном от мира городе.

— Ты не имеешь права! — вскрикнула она. — У меня есть рецепт!

Большой Джим начал кротко.

— Единственный рецепт, который тебе сейчас нужен, это держаться людей, которые знают этот город лучше всего, Эндрия. Сейчас это единственная разновидность рецепта, от которого тебе будет хоть какая-то польза.

— Джим, мне нужны мои пилюли, — она услышала, как дрожит ее голос, точно, как у ее матери в последние, самые худшие годы, когда она уже не вставала с кровати, и Эндрия ненавидела себя за это. — Я в них очень нуждаюсь!

— Знаю, — сказал Большой Джим. — Бог подвергает испытанию тебя большой болью. («Не говоря уже о гадостной зависимости от наркотика», — подумал он.)

— Просто делай, как нужно, — включился Энди. Глаза его с темных кругами под глазами были печальными и убедительными. — Джим лучше всего знает, что надо нашему городу, и всегда знал. Не нужно, чтобы какой-то чужак рассказывал нам, как делать наше дело.

— Если я так буду делать, буду ли я получать эти таблетки против боли?

Лицо Энди просветилось улыбкой:

— Безусловно! Возможно, я даже под свою ответственность немного увеличу дозу. Скажем, на день на сто миллиграммов больше? Разве тебе не пойдет на пользу? Вид ты имеешь крайне нездоровый.

— Наверное, мне следовало бы немного увеличить дозу, — глухо ответила Эндрия. Голову она наклонила. Она не пила алкоголя, ни бокала вина после выпускного бала, когда ей там стало так плохо, никогда не выкурила ни одного косяка, сроду не видела кокаина, кроме как по телевизору. Она была замечательной женщиной. Очень приятной личностью. И каким образом она попала в такую ловушку? Когда упала, идя за почтой к своему ящику? И одного этого достаточно, чтобы превратить кого-то в зависимое от наркотика существо? Если это так, то как же это несправедливо. Как ужасно. — Но только на сорок миллиграммов. На сорок, и не больше, этого мне будет предостаточно, думаю я.

— Ты уверена? — спросил Большой Джим.

Но она совсем не была в этом уверена. Тут-то и притаился дьявол.

— Ну, может быть, на восемьдесят, — сказала она, вытирая слезы с лица. А потом шепотом: — Вы меня шантажируете.

Это шепот был едва слышен, но Большой Джим расслышал. Пододвинулся на шаг ближе к ней. Эндрия отшатнулась, однако Большой Джим только взял ее за руку. Нежно.

— Нет, — произнес он. — Это был бы грех. Мы тебе помогаем. А взамен хотим только одного: чтобы ты помогала нам.
10

Послышался стук.

И Сэмми сразу проснулась в кровати, хотя, перед тем как упасть в десять часов вечера, выкурила полкосяка и выпила три Филовых пива.

Она всегда держала в холодильнике пару шестибаночных коробок и до сих пор думала о них, как о «Филовом пиве», хотя сам Фил ушел от нее еще в апреле. До нее долетали слухи, что он и сейчас где-то в городе, но она не верила. Наверняка, если бы он крутился неподалеку, она его, вероятно, хотя бы где-то, но и увидела на протяжении последних шести месяцев, так же? Это маленький город, прямо как поется в той песенке. Бах!

Она села в кровати, прислушиваясь, не скулит ли Малыш Уолтер. Он молчал, и она подумала: «О Господи, наверное, развалился этот чертовый манеж! А он даже не заплакал…»

Она откинула одеяло и поспешила к дверям. И тут же врезалась в стену левее их. Едва не упала. Проклятая тьма! Проклятый Фил, который убежал и оставил ее в таком состоянии, и не кому за нее заступиться, когда такие, как Фрэнк Делессепс ее обижают и пугают и…

Она ощупала руками верх шкафа и нашла фонарик. Включила и поспешила к дверям. Не успела она свернуть налево, к спальне Малыша Уолтера, как вновь послышался бух. Не слева, а прямо впереди, от дальней стены захламленной гостиной. Кто-то бухал во входные двери. Теперь оттуда послышался еще и приглушенный смех. Кто бы там не был, звучало это пьяно.

Она бросилась через комнату, майка, в которой она спала, скомкалась на ее рыхлых бедрах (с той поры, как ушел Фил, она немного потолстела, фунтов на пятьдесят, но когда этот сраный Купол исчезнет, она собиралась сесть на «Нутрисистем»[178], чтобы вернуться к своему школьному весу), и настежь распахнула двери.

Фонари — четыре, и все мощные — вспыхнули ей прямо в лицо. Те, кто прятался за светом фонарей, вновь засмеялись. В одного из хохотунов его и-го-го выходило точь-в-точь, как у Кучерявчика из Трех Комиков[179]. Она узнала, чей это смех, потому что хорошо помнила его еще со школы: это хохотал Мэл Ширлз.

— Не, ну ты прикинь! — воскликнул Мэл. — Наша краля легла спать, потому что не у кого отсосать.

Еще более громкий смех. Сэмми подняла руку, прикрывая ладонью глаза, но без толку, люди с фонарями оставались безликими фигурами. Один из голосов был женским. Это уже к лучшему, как ей показалось.

— Выключите фонари, пока я не ослепла. И заткнитесь, вы разбудите ребенка!

В ответ ей грохнул еще более громкий хохот, однако три из четырех фонарей потухли. Посветив из дверей на гостей своим фонарем, она не обрадовалась увиденному: Фрэнки Делессепс и Мэл Ширлз, а рядом с ними Картер Тибодо и Джорджия Руа. Та самая Джорджия, которая днем наступила ботинком на грудь Сэмми и обозвала ее лесбиянкой. Женщина-то она женщина, но опасная женщина.

Все они были со своими значками. И все, по-видимому, пьяные.

— Чего вам надо? Уже поздно.

— Надо догнаться, — сказала Джорджия. — Ты же продаешь кайф, продай и нам.

— Хочу я добраться до красного неба, как это подобает патриоту города[180], - пропел Мэл и засмеялся: и-го-го-го-го.

— У меня ничего нет, — ответила Сэмми.

— Не говори глупостей, здесь все дурью провоняло, — сказал Картер. — Продай нам немного. Не будь сукой.

— Вот-вот, — добавила Джорджия. Ее глаза серебристо отблескивали в луче фонаря Сэмми. — Не смотри на то, что мы копы.

На это они все вместе взорвались хохотом. Ну, точно, разбудят ребенка.

— Нет! — попробовала закрыть двери Сэмми. Тибодо толчком вновь их приоткрыл.

Толкнул всего лишь тылом ладони, довольно легко, но Сэмми подалась назад. Она перецепилась о чертов игрушечный поезд Малыша Уолтера и второй раз за сегодняшний день села на сраку. Майка на ней вспорхнула вверх.

— Bay, розовые трусы, ждешь какуюто из своих любовниц? — спросила Джорджия, и все вновь зашлись хохотом.

Отключенные фонари вновь вспыхнули, осветив ее, словно на сцене.

Сэмми резко одернула на себе майку, едва не порвав горловину. Лучи фонарей танцевали по ее телу, пока она неуверенно поднималась на ноги.

— Где твоя гостеприимность, приглашай нас в дом, — произнес Фрэнки, вваливаясь в двери. — Премного благодарю, — обвел он лучом фонаря гостиную. — Что за свинарник?

— По свинье и свинарник, — подхватила Джорджия, и вновь все вместе захохотали. — На месте Фила я бы рискнула прийти сюда вновь только для того, чтобы надрать тебе сраку! — подняла она кулак. Картер Тибодо церемонно стукнулся с ней костяшками.

— Он все еще прячется на радиостанции? — спросил Мэл. — Прется по мету? Тот же самый бред на тему Иисуса?

— Я не понимаю, о чем ты… — ее уже это не злило, ей уже было страшно. Так беспорядочно говорят в своих кошмарах люди, накурившись перед этим травы, притрушенной ангельской пылью[181]. — Фил ушел от меня!

Ее незваные гости переглянулись между собой и рассмеялись. Идиотское и-го-го Ширлза перекрывало остальные голоса.

— Ушел! Драпанул! — веселился Фрэнки.

— Типа, съебался! — откликнулся Картер, и они все вместе стукнулись костяшками кулаков.

Джорджия сгребла с верхней полки кучку книжек в мягких обложках и листала их.

— Нора Робертс? Сандра Браун? Стефани Меер?[182] Ты это читаешь? Ты что, бля, не знаешь, правило Гарри Поттера? — протянув руки перед собой, она разжала пальцы, и книжки посыпались на полу.

Ребенок все еще так и не проснулся. Это было просто чудо.

— Вы уйдете прочь, если я продам вам травы? — спросила Сэмми.

— Конечно, — заверил ее Фрэнки.

— И давай быстрей, — сказал Картер. — Нам утром рано на службу. Обеспечивать э-ва-ку-а-цию. Итак, шевели своей жирной сракой.

— Подождите здесь.

Она пошла в кухню и открыла холодильник (теперь уже теплый, скоро все растает, почему-то от этого она всхлипнула) и достала оттуда пластиковый пакет травы. Один из трех галлоновых[183] пакетов, которые она там держала.

Она уже начала поворачиваться, и вдруг кто-то обхватил ее за плечи, а кто-то другой вырвал у нее из рук пакет.

— Я хочу вновь взглянуть на твои розовые трусы, — произнес Мэл ей прямо в ухо. — Посмотреть, есть ли надпись ВОСКРЕСЕНЬЕ у тебя на сраке. — Он задрал ей майку выше талии. — Нет, я так и знал.

— Перестаньте! Прекратите!

Мэл засмеялся: и-го-го-го-го.

Ей прямо в глаза ударил луч света, но она успела узнать узкую голову того, кто держал фонарь: Фрэнки Делессепс.

— Ты огрызалась мне сегодня, — сказал он. — К тому же ты меня ударила, сделала больно моей рученьке. А я всего лишь сделал это. — И он вновь схватил ее за грудь.

Она попробовала отбить руку. Нацеленный ей в лицо луч света моментально уперся в потолок. И тут же резко опустился вновь. Боль взорвалась у ней в голове. Он ударил ее фонарем.

— Ой! Ой, как больно! ЧТО ты делаешь!

— Это, бля, еще не больно. Тебе повезло, что я не арестовал тебя за продажу наркотиков. Стой спокойно, если не хочешь получить еще.

— Как-то эта трава воняет мерзко, — произнес Мэл деловым тоном. Он так и стоял сзади, задрав ее майку.

— Да и сама она тоже, — добавила Джорджия.

— Должны конфисковать эту траву у тебя, сучечка, — сказал Картер. — Извиняй.

Фрэнки вновь ухватил ее за сиську:

— Стой спокойно, — крутил он сосок. — Стой спокойно, говорю. — Голос у него стал хриплым. Дыхание участилось.

Она поняла, к чему идет. Закрыла глаза. «Хоть бы только ребенок не проснулся, — подумала она. — Хоть бы они не сделали чего-нибудь другого. Худшего».

— Давай, — подначила Джорджия. — Покажи ей, чего ей не хватает с тех пор, как смылся Фил.

Фрэнки махнул фонарем в сторону гостиной:

— Давай на диван. И раздвигай ноги.

— А ты не хочешь сначала зачитать ей ее права? — спросил Мэл и засмеялся: и-го-го-го-го. Сэмми подумала, если она вновь услышит этот его смех, у нее лопнет голова. Но двинулась к дивану, наклонив голову, с опущенными плечами.

Картер перехватил ее на полдороги, развернул к себе, подсветив фонарем снизу свое лицо, превратив его в маску какого-то гоблина.

— Ты кому-то расскажешь об этом, Сэмми?

— Н-Н-Нет.

Гоблин кивнул.

— Умная девушка. А никто тебе и не поверит все равно. Кроме нас, конечно, а мы тогда вернемся сюда, и уже надлежащим образом тебя заебём.

Картер толкнул ее на диван.

— Трахай ее, — вскрикнула Джорджия взволнованным голосом, нацелив фонарь на Сэмми. — Трахайте эту суку.

Трахнули ее все трое молодчиков. Фрэнки был первым, он прошептал:

— Держи лучше рот на замке, пока тебе не прикажут сосать, — и вошел в нее.

Следующим был Картер. Во время его на ней прыганья проснулся и начал плакать Малыш Уолтер.

— Заткни глотку, мальчик, а то мгне придець зачтайт тебе твой пгава! — проревел Мэл Ширлз и засмеялся: и-го-го-го-го-го-го.
11

Уже было около полночи.

На своей половине кровати крепко спала Линда Эверетт; день ей выпал изнурительный, завтра утром вновь на службу (обеспечивать э-ва-ку-а-цию), и даже беспокойные мысли о Дженнилл не помешали ей заснуть. Она не храпела, нет, лишь тихонькое ху-ху-ху звучало с ее половины кровати.

У Расти день был не менее изнурительным, но заснуть он не мог, и мешало ему не беспокойство из-за Джен. С ней все будет хорошо, думал он, по крайней мере, в ближайшее время. Если ее судороги не будут усиливаться, он их сможет сдержать. Если закончатся запасы заронтина в госпитале, он достанет лекарство у Сендерса в аптеке.

А думал он о докторе Гаскелле. И о Рори Динсморе, конечно. У Расти перед глазами стояла окровавленная, пустая дыра, там, где у мальчика раньше был глаз. Он слышал слова, сказанные Гаскеллом Джинни: «Я еще не оглупел, то есть не оглох».

Вот только он умер теперь.

Расти перевернулся на другой бок, стараясь прогнать эти воспоминания, но вместо этого вспомнилось бормотание Рори: «Это Хэллоуин». А вслед за этим голос его собственной дочурки: «Это Большая Тыква виновата! Тебе нужно остановить Большую Тыкву!»

У его дочери были судороги. Рори Динсмору в глаз срикошетила пуля, и ее фрагмент застрял в его мозгу. О чем это говорит?

Ни о чем. Как тот шотландец сказал в «Затерянных»[184]? - «Не принимай ошибочно случайность за судьбу».

Может, и да. Может, и нет. Но «Затерянные» были давно. Тот шотландец мог бы сказать и наоборот: «Не принимай ошибочно судьбу за случайность».

Он перевернулся на другой бок и теперь вспомнил черный заголовок вечернего спецвыпуска «Демократа»: БАРЬЕР БУДУТ ПРОБИВАТЬ ВЗРЫВЧАТКОЙ!

Все напрасно. Сейчас заснуть не удастся, и наихудшее в таком состоянии — силком загонять себя в страну сна.

Внизу лежалая половинка знаменитого пирога Линды, с апельсинами и калиной; когда пришел домой, он видел его там на полке. Расти решил пойти в кухню, посидеть за столом, съесть пирог, а заодно и полистать свежий номер «Американского семейного доктора»[185]. Если какая-нибудь статья о коклюше ему не навеет сон, то ничто другое уже не поможет.

Он встал, упитанный мужчина в голубой куртке и санитарских брюках, обычной для себя ночной одежде, и тихонько вышел из спальни, стараясь не разбудить Линду.

На полдороге к ступенькам он остановился и склонил, прислушиваясь, голову.

Одри подвывала, очень мягко, потихоньку, из спальни его дочек. Расти подошел и деликатно приоткрыл двери. Золотистая ретриверша, ее силуэт едва угадывался между девчачьими кроватями, подняла голову, взглянув на него, и выдала очередной тихий скулеж.

Джуди лежала на боку, подложив себе руку под щечку, дышала она медленно и ровно. Другое дело Дженни. Она безустанно крутилась со стороны в сторону, стараясь снять с себя одеяло, и что-то бормотала. Расти переступил через собаку и присел на кровать Дженни под плакатом ее очередного любимого бой-бэнда.

Ей что-то снилось. И что-то нехорошее, судя по встревоженному выражению ее лица. А бормотание ее похоже было на протесты. Расти постарался разобрать слова, но она уже затихла.

Снова заскулила Одри.

Ночная рубашка Джен вся сбилась. Расти ее поправил, натянул одеяло и убрал волосы у Дженни с лица. Глаза под ее закрытыми веками быстро двигались туда-сюда, но он не заметил у нее ни дрожания конечностей, ни скрюченных пальцев, ни характерного чавканья губами. Скорее фаза быстрого сна, чем эпилептический припадок, это почти наверняка. Из чего следовал интересный вопрос: неужели собаки слышат еще и запах плохих сновидений?

Он наклонился и поцеловал Джен в щечку. Сразу за этим глаза ее раскрылись, но он не был уверен, что она его видит. Это мог быть и симптом незначительной эпилепсии, но Расти почему-то не верилось в это. В таком случае залаяла бы Одри, считал он.

— Спи, сладенькая, — сказал он.

— Папа, у него золотой бейсбольный мяч.

— Я знаю, милая, засыпай.

— Это плохой мяч.

— Нет. Он хороший. Бейсбольные мячи все хорошие, а особенно золотые.

— Ох, — вздохнула она.

— Засыпай, дочурка.

— Хорошо, папочка. — Она перевернулась на бок и закрыла глаза. Немного пошевелилась под одеялом, а потом затихла. Одри, которая лежала на полу, подняв голову, и смотрела на них, вновь положила морду себе на лапы и сама заснула.

Расти немного посидел там, послушал дыхание своих дочерей, уверяя себя, что нет никаких причин для беспокойства, все люди изредка говорят во сне. Он уверял себя, что все обстоит благополучно — достаточно было лишь взглянуть на спящую на полу собаку, чтобы в этом убедиться, — но посреди глупой ночи тяжело быть оптимистом. Когда до рассвета еще оставалось несколько длинных часов, плохие мысли вернулись и начали блуждать. Посреди ночи сны превратились в зомби.

Наконец он решил, что ему не хочется пирога с клюквой и апельсинами. Ему захотелось вернуться в кровать, прижаться к своей теплой спящей жене. Но, прежде чем выйти из спальни, он погладил шелковистую голову Одри.

— Карауль, девочка, — шепнул он ей.

Одри открыла один глаз, взглянула на него.

Он подумал: «Золотистая ретриверша. — И, естественно, следующая ассоциация. — Золотой бейсбольный мяч. Плохой мяч».

В ту ночь, вопреки новоявленной женской приватности, Расти оставил их двери открытыми.
12

Когда Большой Джим вернулся домой, Лестер Коггинс сидел у него на крыльце. Коггинс читал Библию при свете фонарика. Большой Джим не проникся такой ревностностью преподобного, настроение, которое у него и так был плохим, еще больше ухудшилось.

— Пусть благословит тебя Господь, Джим, — поздоровался Лестер, привставая. Он ухватил и пылко сжал протянутую ему Большим Джимом руку.

— И тебе благословения, — смело ответил Большой Джим.

Коггинс еще раз крепко сжал его руку напоследок, и, наконец, отпустил.

— Джим, я здесь потому, что получил откровение. Прошлой ночью я просил его, потому что мне было очень тяжело, а сегодня днем это случилось. Бог вразумил меня и через Писание, и через того мальчика.

— Через сына Динсмора?

Коггинс зычно чмокнул губами свои сложенные ладони и воздел их к небу.

— Именно так. Через Рори Динсмора. Пусть находится он в Божьей благодати во веки веков.

— Именно сейчас он ужинает с Иисусом, — произнес Большой Джим машинально. В свете своего фонаря он изучал преподобного, и ему не нравилось то, что он видел. Хотя на ночь резко похолодало, кожа Коггинса блестела от пота. Глаза были вытаращены. Волосы у него скатались в какие-то дикие кудри и свисали. И вообще он имел вид человека, который сбился с правильного пути и скоро упадет в канаву.

Большой Джим подумал: «Это нехорошо».

— Конечно, — подхватил Коггинс. — Я уверен. Пирует… в объятиях предвечных рук…

У Большого Джима мелькнула мысль, что тяжело делать эти два дела одновременно, но он удержал ее при себе.

— И более того, Джим, смерть его не была напрасной. Вот, чтобы рассказать тебе это, я и пришел.

— Расскажешь в доме, — сказал Большой Джим, и прежде чем проповедник сказал хоть слово, спросил: — Ты видел моего сына?

— Джуниора? Нет.

— Ты долго здесь ждал? — Большой Джим включил в коридоре свет, при этом благословляя генератор.

— Где-то с час. Может, немного меньше. Сидел на ступеньках… читал… молился… размышлял.

Большому Джиму хотелось знать, не видел ли его кто-то, но он удержался от вопроса. Коггинс и так был сам не свой, а такой вопрос мог еще больше выбить его из колеи.

— Идем ко мне в кабинет, — позвал он и пошел впереди, со склоненной головой, плоскостопо переваливаясь медленными широкими шагами. Сзади он был похож на одетого в человеческую одежду медведя, старого, медленного, но все еще опасного.
13

Кроме картины, которая изображала Нагорную проповедь, за которой прятался сейф, на стенах кабинета Большого Джима висело также множество почетных отличий, которые свидетельствовали о его служении на благо города. А также обрамленное фото самого Большого Джима, который пожимает руку Сарре Пейлин, и еще одно, где он ручкается с Дейлом Эрнгардтом[186], когда тот находился в Оксфорд-Плэйнз на шоу Краш-Эй-Рама[187], собирая средства для какого-то благотворительного детского фонда. Там висело также фото Большого Джима с Тайгером Вудсом[188], весьма приятным на вид негром.

На столе у него находился только один памятный сувенир — позолоченный бейсбольный мяч на пластиковой подставке. Под ним (также под прозрачным пластиком) хранился автограф: Джиму Ренни с признательностью за вашу помощь в проведении в Западном Мэне благотворительного турнира по софтболу 2007 года! А ниже подпись: Билл Спэйсмен Ли[189].

Усевшись за столом в своем кресле с высокой спинкой, Большой Джим взял мячик и начал перебрасывать его из руки в руку. Его приятно была перебрасывать, особенно, когда ты немного не в себе: хорошая, тяжеленькая вещь, золотые швы утешительно целуют тебе ладони. Большой Джим иногда задумывался: а если бы вот иметь такой же мяч, только полностью золотой. Он, наверняка, займется этим вопросом, когда закончится эта проблема с Куполом.

Коггинс примостился на противоположной стороне стола, на стуле для клиентов. Стулья для просителей. Именно там его и хотел видеть Большой Джим. Глаза у преподобного бегали туда-сюда, как у человека, который смотрит на теннисную игру. Или, скажем, на хрустальный шарик гипнотизера.

— Ну, Лестер, рассказывай, что стряслось. Просвети меня. Только давай так, чтобы недолго, хорошо? Завтра у меня много работы.

— Ты помолишься сначала вместе со мной, Джим?

Большой Джим улыбнулся. Хищно улыбнулся, но не на максимальную мощность. По крайней мере, пока что.

— Почему бы тебе сначала не рассказать мне все? Прежде чем становиться на колени, я хотел бы знать, за что мы будем молиться.

Лестер говорил долго, однако Большой Джим не перебивал. Он слушал его с нарастающей тревогой, которая превращалась в ужас. Густо приправленная библейскими цитатами речь преподобного сбивалась на бредни, но суть ее была ясной: он решил, что их маленький бизнес прогневал Бога достаточно для того, чтобы Тот накрыл целый город большой стеклянной чашей. Лестер молился, спрашивая советы, что им делать, при этом, бичуя себя (слово «бичевание», наверное, сейчас было использовано в переносном смысле — всерьез надеялся Большой Джим), и Бог подвел его к одному стиху в Библии, где речь идет о сумасшествии, ослеплении, побиении… и т. д.… и т. д.

— Господь сказал, что передо мною свой признак публично опри… люднит…

— Причем здесь Опра[190]? — насупил брови Большой Джим.

Не обращая на это внимания, Лестер продолжал дальше, весь вспотевший, словно больной малярией, не отводя глаз от золотистого мячика. Туда-сюда двигались они…

— Это было похоже на то, как у меня подростком было семяизвержение в кровати.

— Лестер, это наверняка… лишняя информация, — он не прекратил перебрасывать мячик из руки в руку.

— Бог сказал, что оприлюднит передо мною ослепление, но не мое ослепление. И вот, сегодня днем там, на поле, Он это сделал! Разве нет?

— Ну, я считаю, как одна из интерпретаций…

— Нет! — вскочил с места Коггинс. Держа в одной руке Библию, он начал ходить кругами по ковру. Второй рукой он теребил себе волосы. — Бог сказал мне, что, когда я увижу этот знак, мне нужно рассказать моим прихожанам обо всем, чем ты занимаешься…

— Только я? — спросил Большой Джим. Задумчивым тоном. Теперь он перебрасывал мячик из руки в руку уже быстрее. Чмок. Чмок. Чмок. Туда-сюда, из ладони в ладонь, на вид мясистыми были эти ладони, но все еще твердыми.

— Нет, — едва ли не со стоном возразил Лестер. Теперь он шагал быстрее, больше не смотря на мяч. Широко размахивая Библией в свободной от выдергивания из головы волос руке. Иногда он так же вел себя и на кафедре, когда его особенно несло. В церкви это было вполне нормальным, но здесь выглядело чисто тебе оголтелость. — И ты, и я, и Роджер Кильян, братья Бови, и… — он понизил голос. — И тот, другой. Мастер. Думаю, этот человек сумасшедший. Если весной, когда все начиналось, он еще был в сознании, то сейчас уже полностью сошел с ума.

«Кто бы это говорил», — подумал Большой Джим.

— Все мы связаны, но именно я и ты должны покаяться, Джим. Так поведал мне Господь. Именно это означало ослепление мальчика; именно ради этого он умер. Мы покаемся и сожжем этот Сарай Сатаны, который позади церкви. И тогда Бог нас освободит.

— Конечно, Лестер, освободит, и ты пойдешь. Прямехонько в штатную тюрьму Шоушенк.

— Я восприму отмерянное Богом наказание. И с радостью.

— А я? А Энди Сендерс? Братья Бови? А Роджер Кильян? Кажется, у него еще девять детей, которых надо кормить. А если нам нет от этого никакой радости, Лестер?

— Ничем не могу помочь, — теперь уже Лестер начал лупить себя Библией по плечам. Туда-сюда, сначала по одному, потом по второму. Большой Джим осознал, что перебрасывает свой золотой мяч из руки в руку синхронно с ударами проповедника. Хрясь… и чмок. Хрясь… и чмок. Хрясь… и чмок. — Жаль Кильяновых детей, конечно, однако… «Исход», раздел двадцатый, стих пятый: «Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого поколения». Мы должны подчиниться. Мы должны вырезать этот шанкр, как бы больно не было; исправить все неправильное, что было сделано нами. Это означает покаяние и очищение. Очищение огнем.

Большой Джим поднял руку, сейчас не занятую мячом.

— Тпру, тпру, тпру-у-у. Подумай, о чем ты говоришь. Этот город полагается на меня — и на тебя, конечно — в нормальное время. Но в кризис он в нас нуждается! — Он встал, оттолкнув назад кресло. День был таким длинным и ужасным, он так устал, а тут еще это. Он наполнялся злостью. — То, чем мы занимались, Лесс, спасло от голода тысячи детей в Африке. Мы даже оплачивали лечение их адских болезней. Также мы выстроили тебе новую церковь и мощнейшую христианскую радиостанцию на всем северо-востоке.

— И набивали собственные карманы, не забудь и об этом! — вскрикнул Коггинс. И заодно хлопнул себе прямо по лицу своей Святой Книгой. С одной ноздри у него потекла струйка крови. — Набивали грязными деньгами от наркотиков! — Он ударил себя вновь. — А радиостанцией Иисуса заправляет сумасшедший, который варит этот яд, который дети колют себе в вены!

— Думаю, на самом деле большинство из них его просто курят.

— Ты считаешь, что это смешно?

Большой Джим обошел вокруг стола. В висках у него стучало, кирпичным румянцем взялись щеки. Однако он вновь попробовал говорить мягко, словно с истеричным ребенком:

— Лестер, я нужен нашему городу как руководитель. Если ты раскроешь свою глотку, я не смогу обеспечить его руководство. И никто тебе и не поверит…

— Все, все поверят! — закричал Коггинс. — Когда увидят дьявольскую лабораторию, которую я позволил тебе создать позади моей церкви, они поверят все! И, Джим, разве ты не понимаешь, как только грех оприлюднится… болячка будет вычищена…

Бог уберет Свой барьер! Кризис закончится! Им не нужно будет твое руководство!

Тут уже Джеймс Ренни сорвался.

— Оно им всегда будет нужно! — проревел он и наотмашь махнул рукой с затиснутым в кулаке бейсбольным мячом.

Лестер как раз разворачивался лицом к Джиму, когда от удара у него треснула кожа на левом виске. Кровь залила ему левую половину лица. Левый глаз блеснул сквозь кровь. Он пошатнулся вперед с растопыренными руками. Библия упала на Большого Джима, как какая-то тряпка. Кровь пачкала ковер. Левое плечо Лестеровского свитера уже промокло ею.

— Нет, не такая воля Госпо…

— Такова моя воля, ты, надоедливая муха. — Большой Джим вновь размахнулся и на этот раз попал преподобному в лоб, точь-в-точь в центр. Отдачей самому Большому Джиму трухнуло руку вплоть до плеча. Но Лестер только покачнулся вперед, взмахнув своей Библией. Похоже на то, что он хочет еще что-то сказать.

Большой Джим опустил руку с мячом вдоль тела. В плече его пульсировала боль. Кровь уже густо струилась на ковер, а этот сукин сын все еще оставался на ногах; все еще двигался вперед и, стараясь заговорить, чвиркал мелкими брызгами крови.

Коггинс натолкнулся на передний край стола — кровь залила нетронутый блокнот, — а потом, его потянуло в сторону. Большой Джим хотел было вновь замахнуться мячом, но не смог.

«Я знал, что мои школьные занятия по толканию ядра мне когда-нибудь аукнутся», — подумал он.

Он перекинул мячик в левую руку и взмахнул ею сбоку и вверх. Она встретилась с челюстью Лестера, разбив ему нижнюю треть лица, кровь всплеснула вверх в неярком свете подвесного потолка. Несколько ее капель пристали к матовому стеклу.

— Хго! — всхлипнул Лестер. Он все еще старался обойти стол. Большой Джим ретировался в промежуток между тумбами.

— Отец?

В двери стоял Джуниор, глаза вытаращенные, рот раскрыт.

— Хго! — всхлипнул Лестер и начал скособочено разворачиваться на звук нового голоса. Протянул вперед свою Библию. — Хго… Хго… Хго… БхгОГ…

— Не стой столбом, помоги мне! — гаркнул Большой Джим на сына.

Лестер начал, спотыкаясь, двигаться к Джуниору, варварски размахивая Библией. Свитер на нем промок, брюки приобрели свекольный цвет, лица не видно, все затоплено кровью.

Джуниор бросился ему навстречу. Лестер начал было заваливаться, но Джуниор его подхватил, поддержал.

— Я понял, преподобный Коггинс, я понял… не волнуйтесь.

Джуниор сцепил руки на липком от крови горле Лестера и начал душить.
14

Через пять бесконечных минут.

Большой Джим сидит в своем рабочем кресле — развалился в своем рабочем кресле — галстук, который он специально надел на совещание, распущен, рубашка расстегнута. Он массирует себе мясистую левую грудь. Под ней все еще скачет галопом его сердце, сбиваясь на аритмию, но без признаков того, что собирается внезапно остановиться.

Джуниор ушел. Ренни сначала подумал, что тот собирается сообщить Рендольфу, что было бы неправильно, но чувствовал себя очень изможденным, чтобы позвать сына назад. Мальчик вернулся сам, принес брезент из багажника их трейлера. Он смотрел, как Джуниор рывком разворачивает его на полу — обыденно-деловито, словно делал это уже раз сто раньше. «Это все те фильмы категории R[191], которые они теперь смотрят», — подумал Большой Джим, потирая дряблую плоть, которая когда-то была плотной, твердой.

— Я… помогу, — прохрипел он, зная, что не сможет.

— Сиди спокойно, отдышись.

Его собственный сын, стоя на коленях, бросил на него темный, недосягаемый для его понимания взгляд. В нем, наверно, могла быть любовь — Большой Джим очень надеялся, что так и есть, — но и кое-что другое тоже.

Понял? В том взгляде также проблеснуло это «я понял»?

Джуниор заворачивал Лестера в брезент. Брезент потрескивал. Джуниор осмотрел тело, еще подкатил его, потом накрыл краем брезента. Большой Джим купил этот брезент в Бэрпи. На распродаже. Он вспомнил, как Тоби Меннинг еще говорил: «Вы сделали офигительно выгодную покупку, мистер Ренни».

— Библия, — произнес Большой Джим. Голос звучал еще хрипло, но чувствовал себя он уже немного лучше. Сердцебиение замедлилось, слава Богу. Кто мог знать, что после пятидесяти, все горы такие крутые. Он подумал: «Надо начать делать упражнения. Вернуть себе форму. Бог дает человеку только одно тело».

— Точно, хорошо, что напомнил, — пробурчал Джуниор. Он схватил святую Библию, засунул ее Коггинсу между бедер и вновь начал заворачивать тело.

— Он ворвался сюда, сынок. Сошел с ума.

— Конечно, — Джуниор не выявил любопытства. Заворачивать тело ему было явно интереснее.

— Вышло так, что или он, или я. Тебе надо… — вновь что-то переполошилось у него в сердце. Джим схватил ртом воздух, закашлял, стукнул себе в грудь. Сердце вновь успокоилось. — Тебе надо отвезти его к Святому Спасителю. Когда его найдут, там есть парень… возможно… — он имел в виду Мастера, хотя, возможно, это глупая мысль, привлекать Мастера к выполнению грязного дела. Мастер Буши знал толк в главном деле. Конечно, он будет сопротивляться во время ареста. В таком случае его могут и не взять живым.

— Я знаю лучшее место, — ответил Джуниор безоблачным голосом. — А если ты говоришь о том, чтобы повесить его на кого-то другого, у меня есть лучший кандидат.

— Кто?

— Ёбаный Дейл Барбара.

— Ты знаешь, я не одобряю таких выражений…

— Ёбаный… Дейл… Барбара.

— Каким образом?

— Пока что не знаю. Но ты лучше помой этот чертов мяч, если не желаешь с ним расставаться. И день куда-нибудь свой блокнот.

Большой Джим встал в полный рост. Он чувствовал себя теперь получше.

— Ты хороший сын, Джуниор, помогаешь своему старому отцу.

— Как скажешь, — ответил Джуниор. Теперь на ковре лежала большая зеленая сосиска. С одной ее стороны торчали ступни. Джуниор старался накрыть их брезентом, но тот не держался. — Надо было заклеить липкой лентой.

— Если ты не доставишь его в церковь, то куда же…

— Не беспокойся, — откликнулся Джуниор. — Есть безопасное место. Преподобный полежит там, пока мы не придумаем, как заманить в ловушку Барбару.

— Надо еще посмотреть, что случится завтра, прежде чем что-то делать.

Джуниор посмотрел на него с холодным пренебрежением, которого никогда раньше Большой Джим за ним не замечал. До него дошло, что теперь его сын имеет над ним большую власть. Но он же его родной сын…

— Мы должны закопать твой ковер. Слава Богу, у тебя здесь хоть не покрытие от стены до стены. И большинство грязи осталось на верхней стороне.

Он поднял зеленую сосиску и понес ее в коридор. Через несколько минут Ренни услышал, как завелся мотор.

Большой Джим рассмотрел золотой мяч. «Мне нужно от него избавиться», — подумал он, однако понял, что не сможет этого сделать. Этот мяч фактически был фамильной ценностью.

Да и, в общем-то, зачем? Какая беда, если он будет чистый?

Когда через час домой вернулся Джуниор, золотой мяч вновь сиял в своей пластиковой колыбели.

0

18

Ракетный удар неминуем
1

    ВНИМАНИЕ! ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ ЧЕСТЕР МИЛЛА! ЭТА МЕСТНОСТЬ ПОДЛЕЖИТ ЭВАКУАЦИИ! ЕСЛИ ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ, ИДИТЕ НА ЗВУК МОЕГО ГОЛОСА! ЭТА МЕСТНОСТЬ ПОДЛЕЖИТ ЭВАКУАЦИИ!

Терстон Маршалл и Каролин Стерджес сели в кровати, слушая тот голос, вытаращив друг на друга глаза. Они работали преподавателями Эмерсон-Колледжа в Бостоне, Терстон — полный профессор английской литературы (и приглашенный редактор очередного выпуска «Лемехов»[192]), Каролин — аспирантка и ассистентка на том же факультете. Любовниками они были последние полгода, и цветы их любви уже потеряли свежесть. Находились они в домике Терстона на Честерском озере, которое пролегало между Малой Сукой и рекой Престил. Приехали на длинный уик-энд ради «наслаждения листопадом», но растительность, которой они наслаждались с прошлой пятницы, большей частью принадлежала к лобковой. В домике не было телевизора; Терстон Маршалл ненавидел телевидения. Радио было, но они его не включали. Это случилось в восемь тридцать утра, в понедельник, двадцать третьего октября. Оба не имели понятия, что рядом происходит что-то, пока их не вырвал испуганными из сна этот трубный глас.

ВНИМАНИЕ! ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ ЧЕСТЕР МИЛЛА! ЭТА МЕСТНОСТЬ… Он приближается. Уже совсем близко.

— Терстон! Трава! Куда ты положил траву?

— Не волнуйся, — произнес он, но дрожь в его голосе наводило на мысль, что сам он воспользоваться собственным советом не способен. Высокий, стройный мужчина с густыми седеющими волосами, которые он собирал на затылке в хвостик. Сейчас его волосы висели свободно, почти достигая плеч. Ему было шестьдесят; Каролин двадцать три. — Все лесные домики здесь пусты в эту пору года, они просто ездят туда-сюда по дороге, по Малой Сук…

Она ухватила его за плечо — блядство.

— Наша машина! Они увидят машину возле дома.

Гримаса типа «ух, бля» промелькнула у него на лице.

…ПОДЛЕЖИТ ЭВАКУАЦИИ! ЕСЛИ ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ, ИДИТЕ НА ЗВУК МОЕГО ГОЛОСА! ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! Уже совсем близко. Терстон теперь слышал также голоса других людей, усиленные громкоговорителями, голоса копов с громкоговорителями — но этот звучал уже едва ли не рядом. МЕСТНОСТЬ ПОДЛЕЖИТ ЭВАКУ… тишина на мгновение, а потом: ЭЙ, В ДОМЕ! ВЫХОДИТЕ СЮДА! НЕ МЕДЛИТЕ!

Какой кошмар.

— Куда ты девал траву? — тряхнула она его вновь.

Трава осталась в другой комнате. В пластиковом пакете, который, теперь уже полупустой, стоял рядом с тарелкой, на которой со вчерашнего вечера лежал недоеденный сыр и крекеры. Если кто-то зайдет, это будет первым, что он, черт побери, увидит.

ЭТО ПОЛИЦИЯ! МЫ ЗДЕСЬ НЕ ДУРАКА ВАЛЯЕМ! ЭТА МЕСТНОСТЬ ПОДЛЕЖИТ ЭВАКУАЦИИ! ЕСЛИ КТО-ТО ЕСТЬ ВНУТРИ, выходите, пока мы вас не вытащили оттуда!

«Свиньи, — подумал он. — Местные свиньи со свиными мозгами».

Терстон выскочил из кровати и бросился через комнату, с растрепанными волосами, виляя худыми ягодицами.

Этот домик после Второй мировой построил его дед, здесь было лишь две комнаты: большая спальня с видом на озеро и гостиная / кухня. Электричество подавал старый генератор «Генске», отключенный Терстоном, прежде чем лечь в кровать; его разболтанное дребезжание отнюдь не добавляло романтики. С прошлого вечера в камине — необходимости жечь его не было, однако это же так романтически — еще тлели угольки.

«А может, я ошибаюсь, может, я положил траву себе в кейс».

К сожалению, нет. Пакет лежал именно там, рядом с объедками сыра бри, которым они лакомились, прежде чем перейти на траходром.

Он бросился к столу, и в то же мгновение послышался стук в двери. Нет, не стук, а натуральное буханье.

— Минуточку! — с истерическим смешком сказал Терстон. В дверях спальни, закутанная в простыню, появилась Каролин, но он ее едва заметил. В голове у Терстона — все еще под влиянием паранойи, спровоцированной вчерашними излишествами — мерцали беспорядочные мысли: отмена бессрочного контракта в колледже, полиция нравов из «1984»[193], отмена бессрочного контракта, пренебрежительная реакция его троих детей (от двух бывших жен) и, конечно, отмена бессрочного контракта в колледже. — Одну минуточку, секунду, сейчас оденусь…

Но двери резко отворились, и — нарушая около девяти конституционных прав — в дом ввалилось двое молодых людей. Один из них держал в руке мегафон. Одеты они были в джинсы и синие рубашки. Джинсы вроде бы дарили надежду, однако на рукавах рубашек были нашивки, а на груди значки.

«Не надо нам никаких сраных значков»,[194] — тупо подумал Терстон.

Каролин заверещала:

— Убирайтесь прочь!

— Зацени, Джунс, — хмыкнул Фрэнки Делессепс. — Прямо тебе «Когда Хер встретил Сальце»[195].

Терстон схватил пакет, спрятал его себе за спину и бросил в раковину.

Джуниор засмотрелся на его демаскированное этим движением хозяйство.

— Это самая длинная, и самая плохая биология изо всех, которые я только видел, — произнес он. Вид он имел усталый — и это справедливо, спал он всего два часа, — но чувствовал себя фантастически, абсолютно свежим, как огурец. И в голове ни следа боли.

Ему нравилась эта работа.

— Прочь ОТСЮДА! — закричала Каролин.

Фрэнки произнес:

— Лучше тебе заткнуть глотку, рыбонька, и одеться. Все, кто находится в этом уголке города, подлежат эвакуации.

— Это наш дом! ПРОЧЬ ОТСЮДА НА ХУЙ!

У Фрэнки на лице цвела улыбка. Теперь она убралась прочь. Он двинулся мимо худого голого мужчины, который стоял возле умывальника (дрожал возле умывальника, точнее будет сказать) и ухватил Каролин за плечи. Резко ее встряхнул.

— Не огрызайся со мной, рыбонька. Я хочу, чтобы не поджарились ваши сраки. Твоя и твоего бойфре…

— Убери свои руки от меня! Ты за это в тюрьму сядешь! Мой отец адвокат!

Она замахнулась, чтобы дать ему пощечину. Фрэнки — отнюдь не тормоз, никогда им не был — перехватил ее руку и загнул ей за спину. Не очень резко, но Каролин заверещала. Простыня упала на пол.

— Ого! Серьезный станок, — похвалил Джуниор оцепенелого Терстона Маршалла. — И как ты только с ним управляешься, старикан?

— Одевайтесь, оба, — повторил Фрэнки. — Не знаю, очень ли вы тупые, но, если и сейчас сидите здесь, думаю, вы натуральные психи. Вы что, не знаете… — Он остановился, перевел взгляд с лица женщины на мужчину. Оба одинаково испуганные. Одинаково сбитые с толку.

— Джуниор, — позвал он.

— Что?

— Сисястая мисс и ее старый заморыш не знают, что у нас происходит.

— Не смей называть меня своими сексистскими…

Джуниор поднял руки.

— Мэм, оденьтесь. Вы должны отсюда убраться. Военно-воздушные силы США начнут обстреливать крылатыми ракетами эту часть города, — он взглянул себе на часы, — меньше чем через пять часов.

— ВЫ ЧТО, СУМАСШЕДШИЙ? — завопила Каролин.

Джуниор вздохнул, и уже тогда продолжил. Ему показалось, теперь он лучше понял суть полицейской службы. Это прекрасная работа, но люди часто бывают такими безмозглыми.

— Если ракета отскочит, вы услышите всего лишь взрыв. Возможно, обосретесь в штаны — если они на вас будут, но не более того. А вот если она пробьет барьер, сгорите на хер, потому что ракета большая, а ваш дом всего лишь в каких-то двух милях от того, что они называют контактной точкой.

— Отскочит от чего, ты, кретин? — требовал ответа Терстон. Поскольку трава оказалась в раковине, он теперь мог прикрывать одной рукой свое хозяйство, и худо-бедно старался это делать; любовный инструмент у него действительно был удивительно длинным и худым.

— От Купола, — ответил Фрэнки. — Но мне не нравится твой черный рот.

Он сделал длинный шаг и въехал гостевому редактору «Лемехов» в живот. Терстон хрипло крякнул и преломился пополам, пошатнулся, казалось, что удержится на ногах, но нет, упал на колени и вырыгал где-то с чашку белой редкой кашки, которая все еще пахла бри.

Каролин показала свое распухшее запястье.

— Вы за это сядете в тюрьму, — пообещала она Джуниору тихим, дрожащим голосом. — Буша и Чейни уже давно нет. У нас больше не Соединенные Штаты Северной Кореи.

— Знаю, — ответил Джуниор с удивительным терпением как для того, кто думал, что без проблем способен еще кого-нибудь задушить; в его голове завелся небольшой темный ядозуб[196], который думал, что задушить кого-нибудь — неплохой способ хорошо начать новый день.

Но нет. Нет. Он должен сыграть свою роль в завершении эвакуации. Он принес Торжественную Присягу, или как там ее назвать.

— Я знаю, — повторил Джуниор. — Но что не знаете вы, парочка массачусетских дуралеев, это то, что у нас здесь больше не Соединенные Штаты Америки. Теперь вы находитесь на территории Честерского Королевства. И если не будете вести себя подобающим образом, попадете в Честерскую Темницу. Я вам это обещаю. Никаких телефонных звонков, никаких адвокатов, никаких процессуальных правил. Мы здесь стараемся спасти вам жизни. Неужели вы такие тупые уебки, что неспособны этого понять?

Она ошеломленно смотрела на Джуниора. Терстон попробовал встать, однако не смог и пополз к ней прямо на карачках. Фрэнки помог ему толчком ботинка в жопу. Шокированный Терстон вскрикнул от боли.

— Это тебе, дедушка, за то, что задерживаешь нас здесь, — объяснил Фрэнки. — А у нас еще много работы.

Джуниор посмотрел на молодую женщину. Хороший рот. Губы — как у Анджелины. Он был уверен, что, как это в шутке говорится, она способна отсосать весь хром с тягового штыря любого трейлера.

— Если он не способен сам одеться, помоги ему. Нам надо проверить еще четыре дома, и когда мы вернемся сюда, вы должны уже сидеть в своем «Вольво» и ехать в направлении города.

— Я ничегошеньки из этого не понимаю, — пожаловалась Каролин.

— Оно и не удивительно, — ответил Фрэнки, доставая из мойки пакет с травой. — А то ты не знала, что от этой штуки дуреют?

Она начала плакать.

— Не волнуйся, — утешил ее Фрэнки. — Я это конфискую, и за пару дней, конечно, ты полностью вернешься к своему здравому смыслу.

— Вы не зачитали нам наши права, — всхлипнула она.

Джуниор застыл, пораженный. И тут же расхохотался.

— Вы имеете право уебывать отсюда, и заткнуться на хер, о'кей? В данной ситуации это единственные права, которые вы имеете. Вам ясно?

Френки изучал конфискованную траву.

— Джуниор, — позвал он. — Здесь почти нет семян. Это же супер.

Терстон уже добрался до Каролин. Он встал в полный рост, при этом довольно громко пернув, и Фрэнки с Джуниором переглянулись. Они старались удержаться — все-таки офицеры сил правопорядка, наконец — но не смогли. И одновременно взорвались хохотом.

— Снова на сцене Чарли со своим тромбоном, — зашелся смехом Фрэнки, и они дали друг другу «высокое пять».

Терстон с Каролин стояли в дверях спальни, пряча общую наготу в объятиях, смотря на хохочущих уродов. Вдалеке, словно голоса из какого-то кошмара, мегафоны продолжали объявлять об эвакуации этой территории. Большинство этих голосов уже отдалились в сторону Малой Суки.

— Когда я вновь сюда вернусь, чтобы вашей машины здесь и духа не было, — напомнил Джуниор. — Иначе я вам серьезно дам просраться.

И они ушли. Каролин оделась, потом помогла Терстону — у него очень сильно болел живот, чтобы наклониться и самому обуть ботинки. На тот момент, когда были готовы, они плакали уже оба. Уже в машине, проезжая просекой, которая выводила на Малую Суку, Каролин попробовала набрать по мобильному номер своего отца. Ничего, кроме тишины, она не услышала.

На выезде с Малой Суки на шоссе № 119 поперек дороги стоял автомобиль городской полиции. Приземистая женщина — полицейская с рыжими волосами махнула им, показывая, чтобы объезжали по грунтовой обочине. Вместо этого Каролин остановилась и вылезла из машины. Показала свое распухшее запястье.

— На нас напали! Двое молодчиков, которые назвались полицейскими! Одного зовут Джуниор, а второго Фрэнки! Они…

— Чеши быстрей отсюда, а то я сама тебе сейчас сраку надеру, пригрозила Джорджия Руа. — Я не шучу, сладенькая.

Каролин ошеломленно вперилась в нее. Весь мир сошел с ума, переместившись в какую-то из серий «Сумеречной зоны» [197], пока она спала. Только так, никакое другое объяснение не имело ни малейшего смысла. В любой миг они могут теперь услышать закадровый голос Рода Серлинга.

Она вновь села в свой «Вольво», (наклейка на бампере выцвела, однако еще распознаваемые буквы на ней читались: ОБАМА'12! ДА, МЫ ВСЕ ЕЩЕ МОЖЕМ) и объехала полицейский автомобиль. Внутри него сидел, просматривая какой-либо положенный на панель список, другой, старший коп. Она подумала, не обратиться ли к нему, но выбросила эту идею из головы.

— Включи радио, — попросила она. — Давай-ка поищем, может, узнаем, что здесь на самом деле происходит.

Терстон включил приемник, но нашел только Элвиса Пресли с «Джорданерами»[198], которые тянули «Могущественная твердыня наш Господь».

Каролин щелкнула выключателем, едва не произнеся: «Полный комплект к этому кошмару», но передумала. У нее осталось единственное желание — как можно скорее убраться из этого Страхогорода[199].
2

На карте дорога вдоль дачных домиков около озера Честер имела вид тонкой, загнутой, почти незаметной линии. Выйдя из домика Маршалла, Джуниор и Фрэнки немного посидели в машине Фрэнки, рассматривая карту.

— Никого здесь больше нет, — произнес Фрэнки, — Что им здесь делать в эту пору года? Как думаешь? Пошлем все на хер и айда в город? — он показал большим пальцем на домик. — Эти сами выедут, а если и нет, то насрать.

Джуниор на минутку задумался, и покачал головой. Они принесли Торжественную Присягу. Кроме того, он не очень стремился к скорому свиданию с отцом, который начнет его засыпать вопросами, куда он девал тело преподобного. Коггинс присоединился к его подружкам в кладовке Маккейнов, но отцу об этом совсем не нужно было знать. По крайней мере, пока этот великий человек не придумает способ, каким образом пришить к этому делу Барбару. А у Джуниора не было сомнений, что его отец этот способ обязательно найдет. Если существовало искусство, в котором Большой Джим был мастером, то это было умение загонять людей в глухой угол.

«Теперь уже даже неважно, если он узнает, что я бросил колледж, — подумал Джуниор. — Потому что я знаю о нем кое-что похуже. Намного хуже».

Изгнание из колледжа теперь казалось ему чем-то незначительным; это были мелочи по сравнению с тем, что сейчас творилось в Милле. Но он все равно должен быть осторожным. От отца можно ожидать, что он и собственного сына попробует загнать в угол, если этого будет требовать ситуация.

— Джуниор? Прием!

— Я здесь, — откликнулся тот немного раздраженно.

— Назад в город?

— Давай проверим другие домики. Здесь только четверть мили, а если вернемся в город, Рендольф найдет нам какую-нибудь другую работу.

— А как ты, насчет чего-нибудь поесть?

— Где, в «Розе-Шиповнике»? Желаешь вместе с яичницей отведать крысиного яда от любезного Дейла Барбары?

— Он не отважится.

— Ты так в этом уверен?

— О'кей, о'кей, — Фрэнки завел двигатель и сдал назад по короткой подъездной аллее. Яркая листва на деревьях висела неподвижно, в воздухе ощущалась духота. Выглядело похожим больше на июль, чем на октябрь. — Но этим массачусетским дуралеям лучше убраться отсюда до того, как мы вернемся, потому что иначе я познакомлю сисястую миссис с моим шлемоносным мстителем.

— Буду рад ее для тебя подержать, — сказал Джуниор. — Эй-эй-эй-эй-эй, сучья мама.
3

В первых трех домиках явно никого не было, они даже не собирались выходить из машины. Дальше дорога превращалась просто в пару колей, между которыми поднимался поросший травой холм. По обеим сторонам этого проселка густо росли деревья, их нижние ветви уже царапали им крышу.

— Кажется, последний будет прямо вот за этим вот поворотом, — сказал Фрэнки. — Дорога заканчивается перед этим сраным прича…

— Глянь-ка! — крикнул Джуниор.

Из-за крутого поворота они выехали прямо на двоих детей, которые стояли посреди дороги — мальчик и девочка. Они не сделали ни одного движения, чтобы отскочить. Лица у них были заторможенные, пустые. Если бы Фрэнки не боялся поцарапать выхлопную трубу «Тойоты» о центральный бугорок колеи, если бы он ехал хоть немного быстрее, он бы их точно сбил. А так он вдавил педаль тормоза, и машина остановилась в двух футах от них.

— Ох, Боже мой, как близко, — выдохнул он. — Я думал, у меня уже инфаркт приключился.

— Если не приключился у моего отца, то у тебя и подавно не мог, — сказал Джуниор.

— Чего?

— Да это я так, — уклонился Джуниор. Дети там и продолжали стоять. Девочка была старше и выше. Ей было, где-то, лет девять. Мальчик выглядел на пять. Лица у них были бледными и чумазыми. Она держала младшенького за руку. Она смотрела вверх на Джуниора, но мальчик смотрел прямо перед собой, словно нашел что-то интересное для рассматривания в том месте, где была левая фара «Тойоты».

Джуниор заметил испуг у нее на лице и припал перед ней на колено.

— Дорогуша, с тобой все хорошо?

Однако ответил ему мальчик. Заговорил, не отводя глаз от фары.

— Я хочу к маме. И хочу кушать.

Теперь к Джуниору присоединился и Фрэнки.

— А они настоящие? — произнес он вроде бы ради шутки, но вместе с тем и не совсем. Он дотронулся до руки девочки.

Она вздрогнула и посмотрела на него.

— Мама не вернулась, — произнесла она тихо.

— Как тебя зовут, дорогуша? — спросил Джуниор. — И кто твоя мамочка?

— Я Алиса Рейчел Эпплтон, — ответила она. — А он Эйден Патрик Эпплтон. Наша мама Вера Эпплтон. Наш отец Эдвард Эпплтон, но они с мамой развелись в прошлом году, и теперь он живет в Плейно[200], в Техасе. Мы живем в Вестоне, в Массачусетсе, на Дубовой аллее номер шестьдесят. Наш номер телефона… — Она назвала цифры с безэмоциональной четкостью автоответчика справочной службы.

— Вот черт, новые массачусетские дуралеи. Но кто же еще станет жечь дорогой бензин ради того, чтобы увидеть какие-то сраные деревья с их сраным листопадом.

Теперь и Фрэнки уже стоял на коленях.

— Алиса, — позвал он. — Послушай-ка меня, дорогуша. Где сейчас твоя мама?

— Не знаю, — слезы, огромные прозрачные капли, покатились по ее щекам. — Мы приехали посмотреть на листву. Еще мы хотели поплавать на каяке. Нам нравится на каяке, правда, Эйди?

— Я хочу кушать, — проговорил Эйден скорбно и тоже начал плакать.

От этого их плача Джуниор почувствовал, что и сам вот-вот заплачет. И напомнил себе, что он все-таки коп. Копы не плачут, во всяком случае, не на службе. Он вновь спросил девочку, где ее мать, но вновь ответил мальчик.

— Она поехала за квасолькой.

— Он так называет пирожное вупи[201], - сказала Алиса. — Но она поехала и за другой едой. Потому что мистер Кильян не заботился о нашем домике надлежащим образом. Мама сказала, что я смогу присмотреть за Эйденом, потому что я уже большая девочка, а она скоро вернется, только съездит к Йодеру. Сказала только, чтобы я не позволяла Эйди близко подходить к озеру.

Джуниору все стало ясно. Очевидно, женщина надеялась, что в доме будет запас пищи — по крайней мере, самое необходимое, но если бы она лучше знала Роджера Кильяна, едва ли положилась бы на него. Этот парняга был лентяюгой экстракласса и наградил своим менее чем выдающимся интеллектом все собственное потомство. Йодеру принадлежала небольшая лавка сразу за границей с Таркер Миллом, где в основном, продавались пиво, кофейный бренди и консервированные спагетти. Туда езды каких-то двадцать минут, плюс двадцать назад. Вот только назад она не вернулась, и Джуниор догадывался почему.

— Она уехала утром в субботу? — спросил он. — Не правда ли?

— Я хочу к маме! — заплакал Эйден. — И я хочу кушать! У меня болит животик!

— Да, — ответила девочка. — Утром в субботу. Мы смотрели мультики, только теперь мы ничего не можем смотреть, потому что поломалось электричество.

Джуниор и Фрэнки переглянулись. Две ночи одни во тьме. Девочке лет девять, мальчику где-то пять. Джуниору не нравилось это даже себе представлять.

— А у вас было хоть что-нибудь покушать? — спросил Фрэнки у Алисы Эпплтон. — Дорогуша? Хоть что-нибудь?

— В холодильнике лежалая луковица, — прошептала она. — Мы ее съели по половине. С сахаром.

— Вот сука, — выругался Фрэнки, и тогда: — Я этого не говорил. Ты не слышала этого от меня. Одну секундочку.

Он вернулся в машину, открыл пассажирскую дверцу и начал рыться в бардачке.

— А куда вы шли, Алиса? — спросил Джуниор.

— В город. Искать маму и что-нибудь поесть. Мы хотели пройти мимо следующей усадьбы и срезать путь через лес. — Она махнула рукой приблизительно в северном направлении. — Я думала, что так будет быстрее.

Джуниор улыбнулся, но внутри у него похолодело. Она махнула не в сторону Честер Милла, а в сторону ТР-90. Туда, где не было ничего, а лишь долгие мили лесных зарослей вперемешку с болотными ямами. Там Алиса с Эйденом почти наверняка умерли бы с голоду. Сказка о Гензеле и Гретель, минус хэппи-энд.

«А мы уже едва не решили вернуться назад. Господи».

Вернулся Фрэнки. С батончиком «Милки Вэй». На вид тот был старым и помятым, но все еще в обертке. То, какими глазами эти дети смотрели на него, напомнило Джуниору тех детей, которых иногда показывают в теленовостях. На американских лицах такое выражение было неестественным, ужасным.

— Это все, что я нашел, — сказал Фрэнки, сдирая обертку. — В городе мы найдем вам что-то получше.

Он разломил батончик пополам и дал половинки детям. Батончик исчез за пять секунд. Проглотив свою порцию, мальчик по косточки засунул себе в рот пальцы. Щеки его ритмично западали и надувались, пока он их обсасывал.

«Словно пес, который слизывает с кости жир», — подумал Джуниор.

Он обернулся к Фрэнки.

— Зачем ждать, пока мы доедем до города. Мы остановимся возле того дома, где были старик со своей кралей. И дети могут есть все, что там у них найдется.

Фрэнки кивнул и подхватил на руки мальчика. Джуниор поднял девочку. Он чувствовал запах ее пота, ее страха. Он гладил ее по голове, словно этими движениями мог прогнать прочь этот маслянистый смрад.

— С тобой будет все хорошо, дорогуша. — Сказал он. — С тобой и с твоим братом. С вами будет все в порядке. Вы в безопасности.

— Вы обещаете?

— Да.

Она крепче обняла его за шею. Это было лучшее ощущение из тех, которые Джуниор имел за всю свою жизнь.
4

Западная часть Честер Милла была наименее заселенной территорией города, и, ее очистили почти полностью, когда до девяти утра оставалось еще четверть часа. Единственным полицейским экипажем, который еще находился на Малой Суке, была машина № 2, за рулем ее сидела Джеки Веттингтон, а штурманское место занимала Линда Эверетт. Шеф Перкинс, провинциальный коп старой школы, больше не руководил, и женщины по-своему наслаждались этим непривычным состоянием. Мужчины, особенно мужчины — копы с их бесконечными подначками и ржанием, уже успели осточертеть.

— Возвращаемся, что ли? — спросила Джеки. — «Шиповник» закрыт, но, может, у нас получится выпросить по чашечке кофе.

Линда не ответила. Она думала о том месте, где Купол перерезал Малую Суку. После поездки туда, ей было тревожно, и не только потому, что дежурные там также продолжали стоять к ним спинами и даже не пошевелились, когда она поприветствовала их с добрым утром через установленный на крыше машины мегафон. Тревожно она чувствовала себя из-за того, что на Куполе там красной краской было теперь нарисовано огромное X, оно висело просто в воздухе, словно какая-то фантастическая голограмма. Это была метка запланированной контактной точки. Казалось невозможным, чтобы выпущенная отсюда за двести или триста миль ракета могла попасть в такое крохотное пятнышко, хотя Расти уверял ее, что это реально.

— Лин?

Она вернулась в «здесь и сейчас»:

— Конечно, едем назад, если ты не против.

Затрещало радио: «Экипаж два, экипаж два, вы слышите, прием?»

Микрофон со штатива взяла Линда.

— База, это экипаж два. Стэйси, мы вас слышим, хотя слышимость здесь не очень, прием?

— Все это говорят, — ответила Стэйси Моггин. — Сигнал возле Купола очень плох, но ближе к городу связь становится лучше. А вы еще на Малой Суке, да?

— Да, — ответила Линда. — Только что проверили Кильянов и Буши. Обе семьи выбрались. Если ракета пробьет барьер, Роджер Кильян будет иметь груду жареных кур.

— Устроим пикник. С тобой хочет поговорить Пит. То есть шеф Рендольф. Прием.

Джеки съехала на обочину и остановила авто. В эфире некоторое время слышалось только потрескивание, потом появился Рендольф. Он не обременил себя тем, чтобы поздороваться, впрочем, как всегда.

— Экипаж два, вы проверили церковь?

— Святого Спасителя? — переспросила Линда.

— Это единственная, которая мне там известна, офицер Эверетт. Разве что индуистская мечеть выросла там за ночь.

Линда имела сомнения относительно того, что индусы молятся в мечетях, но решила, что сейчас исправлять начальника нет времени. Голос Рендольфа звучал утомленно, раздраженно.

— Церковь Спасителя не входит в наш сектор, — доложила Линда. — Она в секторе какой-то пары новых копов. Кажется, Тибодо и Ширлза. Прием.

— Проверьте ее еще раз вы, — приказал Рендольф еще более раздраженным голосом. — Никто нигде не видел Коггинса, а несколько его прихожан желают заняться с ним псалмопеттингом, или как там у них это называется.

Джеки приставила палец себе к виску, скорчив гримасу, словно стреляется. Линда, которой хотелось быстрее вернуться в город и посетить своих детей у Марты Эдмандс, кивнула.

— Слушаюсь, шеф, — ответила Линда. — Сделаем. Прием.

— Проверьте также пасторскую усадьбу, — дальше пауза. — И еще радиостанцию. Эта чертова станция базарит без умолку, значит там должен кто-то сидеть.

— Сделаем, — она уже чуть ли не произнесла конец связи, но тут ее посетила другая мысль. — Шеф, не передавали ли чего-нибудь новенького по телевизору? Президент ничего не объявлял? Прием.

— У меня нет времени прислушаться к каждому слову, которое этот молодчик выпускает из своего глуповатого рта. Двигайте, найдите падре и скажите ему, чтобы спасал оттуда свою сраку. И собственные сраки возвращайте в город также. Конец.

Линда возвратила микрофон на штатив и посмотрела на Джеки.

— Возвращать наши сраки в город? — повторила Джеки. — Наши сраки?

— Сам он срака, — сказала Линда.

Ей хотелось проговорить это весело, но замечание повисло в тишине. Какую-то минуту они просто молча сидели в машине, только двигатель гудел на холостом ходу. А потом Джеки произнесла голосом тихим, едва слышным:

— Как же это гадко.

— Рендольф вместо Перкинса, имеешь ввиду?

— И он, и эти новые копы, — последнее слово она взяла в воздухе в кавычки пальцами. — Эти пацаны. А знаешь что? Когда я отмечалась в участке, Генри Моррисон сказал мне, что Рендольф принял еще двух сегодня утром. Они пришли прямо с улицы вместе с Картером Тибодо, и Пит просто их записал, не задавая никаких вопросов.

Линда знала, какого сорта приятели ошиваются рядом с Картером, и в «Диппере», и в «Топливе & Бакалее», и в том гараже, где они по обыкновению занимаются тюнингом своих приобретенных в кредит мотоциклов.

— Еще двух? Зачем?

— Пит сказал Генри, что они могут понадобиться, если ракета не пробьет Купол. «Чтобы удержать ситуацию под контролем», — так он сказал. И знаешь, кто вложил эту идею ему в голову?

Линда, конечно же, знала.

— По крайней мере, они не имеют оружия.

— Кое-кто имеет. Не полицейское, собственное. Завтра — конечно, если все не закончится уже сегодня — они его будут иметь уже все. И с сегодняшнего утра Пит позволил им ездить по двое, вместо того, чтобы каждого выделять пару с кем-то из настоящих копов. Это такой срок стажировки? Двадцать четыре часа, а по факту и меньше. Ты понимаешь, что теперь этих пацанов больше, чем нас?

Линда молча себе это представила.

— Гитлерюгенд, — произнесла Джеки. — Вот что приходит мне на ум. Может, это и слишком, но я молю Бога, чтобы все это сегодня уже прекратилось, и мои опасения оказались напрасными.

— Я не совсем могу себе представить Питера Рендольфа в роле Гитлера.

— Я тоже. Мне он кажется больше похожим на Германа Геринга. Это я имею в виду Ренни, когда говорю о Гитлере. — Она нажала на газ, сделала трехходовой разворот и направила машину в сторону Церкви Святого Христа-Спасителя.
5

Церковь стояла незапертая и пустая, генератор отключен. В пасторате было тихо, но «Шевроле» преподобного Коггинса стоял в его маленьком гараже. Заглянув туда, Линда заметила на бампере две наклейки. На той, что справа, была надпись: ЕСЛИ ВОЗНЕСЕНИЕ СЕГОДНЯ, КОЕ-КТО ДРУГОЙ ПЕРЕХВАТИТ МОЙ РУЛЬ! Та, что слева, гласила: МОЯ ВТОРАЯ МАШИНА ИМЕЕТ 1 °CКОРОСТЕЙ.

Линда обратила внимание Джеки на вторую надпись.

— У него есть велосипед, я его видела вверху. Но в гараже его не видно, и он, возможно, на нем поехал в город. Экономит бензин.

— Возможно, — согласилась Джеки. — Хотя нам следует проверить в доме, он случайно не поскользнулся в душе, не свернул там себе шею.

— Это означает, что, возможно, нам придется увидеть его голого?

— Никто не говорил, что полицейская работа должна быть сама красота, — ответила Джеки. — Идем.

Дом был заперт, но в городе, где большинство населения представляют сезонные жители, полиция прекрасно знает, как попасть в дом. Они поискали запасной ключ в обычных местах. Нашла его Джеки. Он висел на крючке с внутренней стороны кухонного окна. Им открывались задние двери.

— Преподобный Коггинс? — перед тем как войти в открытые двери, позвала Линда. — Преподобный Коггинс, здесь полиция, вы дома?

Никакого ответа. Они вошли. Нижний этаж сиял чистотой и порядком, но Линда ощущала какой-то дискомфорт здесь. Это просто оттого, что она находится в чужом доме, уверила себя Линда. В доме религиозного человека, и к тому же без его разрешения. Джеки поднялась на второй этаж.

— Преподобный Коггинс? Полиция. Если вы здесь, отзовитесь, пожалуйста.

Линда стояла около подножия ступенек, смотря вверх. В доме чувствовалось что-то нехорошее. Вдруг она подумала о Дженнилл, вспомнила, как ее трясло и корчило. Тогда тоже было нехорошо. Причудливая уверенность проскользнула ей в мозг: если бы прямо здесь сейчас оказалась Дженнилл, у нее вновь начался бы припадок. И она, конечно же, вновь начала бы проговаривать причудливые вещи. Наверняка, о Хэллоуине и о Большой Тыкве.

Ступеньки были абсолютно обычными, но ей не хотелось подниматься по ним, хотелось просто подождать, пока Джеки не убедится, что в доме никого нет, и тогда они поедут уже к радиостанции. Но когда партнерша ее позвала, Линда пошла вверх.
6

Джеки стояла посреди Коггинсовой спальни. На одной ее стене висел простой деревянный крест, а на противоположной — табличка с надписью: ОКО ЕГО ВЫСЛЕЖУЕТ ВОРОБЬЯ[202]. Покрывало на кровати было откинуто. На простыне под ним заметны были следы крови.

— И вот это, — позвала Джеки. — Иди-ка сюда.

Линда неохотно подошла. Между кроватью и стеной на полированном деревянном полу лежал завязанный узлами кусок бечевы. На узлах тоже была кровь.

— Похоже на то, что его кто-то бил, — мрачно заметила Джеки. — Наверняка, так сильно, что он даже потерял сознание. И тогда они положили его на… — Она перевела взгляд на партнершу. — Нет?

— Вижу, ты росла не в религиозной семье, — сказала Линда.

— Как раз наоборот. Мы верили в святую троицу: Санта-Клауса, пасхального зайца[203] и зубную фею. А ты?

— В простой, как вода из водопровода, баптистской семье, но о таких вещах, что мы здесь видим, я слышала. Думаю, он занимался самобичеванием.

— Эй! Это же когда-то делали люди за свои грехи?

— Да. И, я думаю, это никогда полностью не выходило из моды.

— Тогда картина становится яснее. Типа того. Сходи-ка в туалет, посмотри, что там, на бачке унитаза.

Линда не пошевелилась. Бечева с узлами сама по себе плохая вещь, но общая атмосфера дома, в которой ощущалось запустение — это было еще хуже.

— Двигай. Никто там тебя не укусит, и я ставлю доллар против десяти центов, что ты в жизни видела кое-что похуже.

Линда пошла в туалет. На унитазном бачке лежали два журнала. Один благочестивый — «Горница». Второй назывался «Юные восточные щелки». Линда сомневалась, чтобы такой журнал продавали в каких-нибудь религиозных книжных магазинах.

— Итак, — подытожила Джеки. — Картина ясна? Он сидит на унитазе, взбивает себе маслице…

— Взбивает маслице? — захохотала Линда, вопреки своей нервозности. Или, может, из-за нее.

— Это моя мать так говорила, — объяснила Джеки. — Словом, после того, как покончит с этим делом, он отрывается на полную, лупит себя, замаливая грехи, и тогда уже ложится в кровать и видит сладкие азиатские сны. Сегодня он просыпается отдохнувший, свободный от грехов, делает свои утренние религиозные процедуры, садится на велосипед и едет в город. Нормальная версия?

Версия была нормальной. Вот только не объясняла она, почему атмосфера в этом доме казалась ей такой плохой.

— Пошли, проверим радиостанцию, — произнесла она. — Хочется уже поскорее вернуться в город и выпить кофе. Я угощаю.

— Хорошо, — согласилась Джеки. — Я буду черный. С моей гипотонией…
7

Остроконечное, почти все из стекла, здание студии РНГХ тоже было заперто, однако из смонтированных под карнизом громкоговорителей звучало «Спокойной ночи, дорогой Иисус» в исполнении такого выдающегося соул-певца, как Перри Комо[204]. Позади студии высилась радиобашня, красные проблесковые огни на ее верхушке были едва видимы в ярком утреннем свете. Возле башни стояло длинное, похожее на ригу здание, где, как решила Линда, содержался генератор и всякое другое оборудование, необходимое для ретрансляции чуда Божьей любви на весь Западный Мэн, восточную часть Нью-Хэмпшира и, вероятно, на другие планеты солнечной системы.

Джеки постучала, потом начала грюкать.

— Там, вероятно, нет никого, — предположила Линда… однако же и это место отдавало чем-то нехорошим. К тому же в воздухе здесь висел какой-то странный смрад, затхлый и болезненный. Где-то так всегда пахло в кухне ее матери, как бы она ее не проветривала. Потому что ее мать курила, как паровоз, а приличной пищей считала только то, что сама жарила в глубокой сковороде, хорошенько намащенной свиным салом.

Джеки покачала головой.

— Мы же слышали никого, разве нет?

У Линды не было что возразить, потому что так оно и было. Уезжая от пасторской усадьбы, они слушали радио и слышали голос ди-джея, который вкрадчиво объявил: «Следующая песня — очередное послание Божьей любви».

На этот раз поиски ключа длились дольше, но Джеки наконец-то отыскала его в конверте, прилепленном к дну почтового ящика. Там же лежала бумажка, на которой кем-то были нацарапаны цифры 1693.

Ключ был дубликатом, немного западал, но после серии штрыканий свою работу он сделал. Войдя в середину, они сразу же услышали размеренный писк системы безопасности. Клавиатура обнаружилась на стене. Как только Джеки набрала те цифры, сигнал тревоги тут же замолчал. Теперь осталась только музыка. Перри Комо уступил какой-то инструментальной композиции. Линда подумала, что как-то она подозрительно ей напоминает органное соло из «ГАДДА-ДА-ВИДА»[205]. Динамики в помещении были в тысячу раз качественней, чем те, которые висели на дворе, и музыка звучала громче, почти как на живом концерте.

«Как люди могут работать в таком ханжеском шуме? — удивлялась Линда — Отвечать на телефонные звонки? Делать какие-то дела? Как им это удается?»

И тут тоже было что-то нехорошее. Линда была уверена в этом. Это место ей казалось более чем зловещим; она ощущала в нем прямую опасность. Увидев, что Джеки расстегнула кобуру своего служебного пистолета, Линда последовала ее примеру. Приятно было ощущать под ладонью рукоять автоматического оружия. «Твое дуло, и твоя рукоять меня утешат»[206], - подумала она.

— Эй! — позвала Джеки. — Преподобный Коггинс? Или кто-нибудь?

Нет ответа. За стойкой администратора было пусто. Левее располагались двое запертых дверей. Прямо впереди, за стеклянной перегородкой на всю длину просматривалось главное помещение. Линда заметила там мерцание огоньков. Эфирная студия, решила она.

Джеки, держась настороже, ногой поочередно распахнула настежь обе запертые двери. За одними оказался кабинет. За другими на удивление шикарный конференц-зал, где властвовал гигантский телевизор с плоским экраном. Он работал, но без звука. На нем, чуть ли не в натуральный рост, Андерсон Купер вел репортаж, похоже, что с центральной улицы Касл Рока. Тамошние дома было украшены флагами и желтыми лентами. Линда увидела на одном магазине плакат с надписью: ОСВОБОДИТЕ ИХ. От его вида ей стало еще хуже. Внизу экрана бежали титры: ИСТОЧНИКИ В МИНИСТЕРСТВЕ ОБОРОНЫ СООБЩАЮТ: РАКЕТНЫЙ УДАР НЕМИНУЕМ.

— Почему включен телевизор? — спросила Джеки.

— Потому что тот кто-то, кто охраняет радиостанцию, оставил его включ…

Ее заглушил громовой голос.

— В исполнении Раймонда Говелла для вас звучала песня «Христос — мой Господь и Проводник».

Женщины подпрыгнули.

— А я, Норман Дрэйк, напоминаю вам три важных факта: первый — вы слушаете программу «Время возрождения» на РНГХ, второй — Бог любит вас, и третий — Он послал Сына Своего на Голгофу умереть за вас на кресте. Сейчас девять двадцать пять утра и, как мы не утомляемся вам напоминать, — время течет. Отдали ли вы уже ваше сердце Господу? Услышимся через несколько минут.

Норман Дрэйк уступил место какому-то сладкоречивому дьяволу, который начал рекламировать полностью записанную на DVD Библию, а главное, что платить за этот товар вы могли ежемесячными взносами, или вернуть его назад с полной компенсацией взносов, если не ощущали себя счастливыми, как свинья в луже. Линда и Джеки пошли к окну в студию и заглянули через него. Никакого Нормана Дрэйка или сладкоголосого дьявола там не было, но, когда после окончания рекламы в эфире вновь появился голос ди-джея, зеленая лампочка вспыхнула красным светом, а красная — зеленым.

— Здесь автоматика, — произнесла Джеки. — Обман какой-то.

Зазвучала музыка, и еще один красный огонек превратился в зеленый.

— Почему же тогда у нас такое ощущение, что здесь кто-то есть? Только не говори мне, что ты этого не чувствуешь.

Джеки не возражала.

— Потому что это как-то чудно. Ди-джей даже время объявляет. Солнышко, эта аппаратура должна стоить немыслимых денег! Тут уместно вспомнить дух из машины, как ты думаешь, сколько это может продолжаться?

— Наверняка, пока не кончится пропан, пока не выключится генератор.

Линда заметила еще одни запертые двери и распахнула их ногой так же, как перед тем это делала Джеки, но… в отличие от Джеки, она вытянула свой пистолет, хотя и держала его возле бедра дулом вниз и с включенным предохранителем.

За дверьми оказался туалет, пустой. На стене в нем висело изображение весьма европеоидного типа Иисуса.

— Я лицо нерелигиозное, — произнесла Джеки. — Поэтому тебе нужно мне объяснить, зачем людям нужно, чтобы на них смотрел Иисус, когда они дуются.

Линда замотала головой.

— Давай уберемся отсюда, пока у меня крыша не поехала, — сказала она. — Вся эта радиостанция словно воплощение на суше «Марии Селесты»[207].

Джеки тревожно посмотрела вокруг.

— Ну, атмосфера здесь действительно причудливая. Твоя правда.

И неожиданно она хрипло завопила в полный голос, так, что Линда подпрыгнула. Ей даже захотелось попросить Джеки не галдеть так, потому что вдруг кто-то услышит и придет. Или что-то.

— Эй! Есть здесь кто? Последний раз спрашиваю!

Ничего. Никого.

Уже на дворе Линда перевела дух.

— Когда я была еще тинэйджеркой, мы с друзьями поехали в Бар Харбор[208]. Остановились на пикник на той живописной скале. Нас было где-то с полдесятка. День стоял ясный, видно было вдаль едва не до Ирландии. Когда мы уже покушали, я захотела пофотографировать. Мои друзья скакали, дурачились, лапали друг друга, а я все отступала и отступала назад, чтобы всех поймать в кадр. И тогда одна девушка, Арабелла, моя лучшая подружка на то время, перестала поддергивать на другой девушке, прям под подмышки, трусы и как закричит: «Стой, Линда! Стой!» Я остановилась и осмотрелась. Знаешь, что я увидела?

Джеки покачала головой.

— Атлантический океан. Я продвинулась задом вплоть до самого краешка площадки для пикников. Там стоял предупредительный знак, но не было никакой изгороди или поручней. Еще один шаг — и я бы полетела вниз. Вот точно такое же, как тогда, ощущение у меня и сейчас.

— Лин, здесь же пусто.

— Я так не думаю. И кажется мне, что и ты так не думаешь.

— Ну, здесь немного жутко, я согласна. Но мы же проверили все помещения…

— Студию — нет. К тому же телевизор работает, и музыка играет слишком громко. Ты же не думаешь, что они ее постоянно включают так громко?

— Откуда мне знать, как делают эти святоши? — пожала плечами Джеки. — Может, они ждут Апокалюпсис.

— Липсис.

— Да пусть, как хотят. Хочешь — проверим ту кладовку?

— Абсолютно нет, — ответила Линда, заставив Джеки поперхнуться смехом.

— О'кей. Доложим, что наличия преподобного не выявлено, правильно?

— Правильно.

— Тогда айда в город. За кофе.

Прежде чем занять место на штурманском сидении экипажа номер два, Линда еще раз окинула глазом всплывающее елейными аудио-радостями здание студии. Вокруг не слышалось ни одного постороннего звука, она поняла, что не слышит пения ни одной птички, и удивилась, не поубивались ли они напрочь все об Купол. Конечно же, это маловероятно. Или нет?

Джеки кивнула на микрофон.

— Хочешь, я напоследок крикну еще через громкоговоритель? Объявлю, если кто-то здесь прячется, пусть берет ноги в руки и драпает в город? Потому что — я это лишь только что подумала — они могли нас испугаться.

— Чего я на самом деле хочу, так это чтобы ты, наконец, перестала здесь зависать и быстрее везла нас отсюда.

Джеки не спорила. Она развернулась на короткой подъездной аллее в сторону Малой Суки и направила машину на Честер Милл.
8

Прошло время. Играла религиозная музыка. Вернулся в эфир Норман Дрэйк и объявил, что сейчас девять тридцать четыре по Восточному дневному времени. Господь любит вас. Следом пошла реклама «Подержанных автомобилей Джима Ренни», которую читал второй выборный лично.

— Наша традиционная осенняя выставка-продажа, и, о Боже, сколько же тут у нас завалялось товара! — ворковал Большой Джим шуточно-покаянным голосом. — У нас есть «Форды», есть «Шеви», есть «Плимуты»! У нас есть редчайший «Додж Рэм» и даже еще более раритетный «Мустанг»! Народ, у меня есть не один, не два, а целых три «Мустанга», все как новенькие, один из них знаменитый кабриолет V6, и каждый из них идет с прославленной христианской гарантией Джима Ренни. Мы обслуживаем то, что продаем, мы кредитуем и делаем все это по очень смехотворным ценами. А именно сейчас, — он захохотал еще громче, — Мы должны просто расчистить нашу территорию! Итак, приезжай, сосед! Кофейник всегда горячий: САМ ВОСПОЛЬЗУЙСЯ И КАЖДОМУ ПЕРЕСКАЖИ — ЛУЧШЕ ВСЕГО ОБСЛУЖИВАЕТ БОЛЬШОЙ ДЖИМ!

В дальнем конце студии отворились потихоньку двери, которых не заметила ни одна из женщин. За ними еще больше перемигивалось огоньков — Целая галактика. Помещение, не больше, чем кладовка, было захламлено проводами, сплиттерами, руттерами и всякими-разными электронными прибамбасами. Вы могли бы сказать, что для человека там просто нет места. Но Мастер был не просто худым, он был полностью отощавшим. Лишь глубоко утопленные в его череп глаза блестели. Кожа у него была бледная, покрытая пятнами. Завернутые вглубь рта губы покоились на почти лишенных зубов деснах. Одет он был в грязные штаны и рубашку, а трусы для его куриных окороков стали далеким прошлым. Сомнительно, чтобы даже Сэмми Буши узнала своего пропавшего мужа. В одной руке он держал сэндвич с желе и арахисовым маслом (теперь он мог есть только мягкое), а во второй «Глок-9».

Он подошел к окну, которое смотрело на стоянку, с намерением выскочить и пострелять шлюх, если они еще здесь; он этого чуть не сделал, когда они находились внутри. Поначалу немного испугался. Потому что на самом деле демонов убить невозможно. Когда их человеческие тела умирают, они просто перелетают в другого носителя. А, находясь между телами, демоны имеют вид черных дроздов. Мастер сам это видел в собственных снах, которые случались в те редчайшие теперь моменты, когда он мог заснуть.

Но шлюхи уехали. Для них здешний атман[209] оказался слишком мощным.

Ренни приказал ему прикрыть дело, Мастер Буши так и сделал, но ему, вероятно, придется вновь поставить вариться несколько кастрюль, потому что большая партия неделю назад была отправлена в Бостон, а у него уже почти закончился продукт. А ему же надо курить. В последнее время его атман только этим и питался.

Однако пока что у него есть. Он завязал с блюзовой музыкой, которая так много значила для него в тот период жизни, когда он был еще Филом Буши — Би Би Кинг, Коко Тейлор и Гончак Тейлор, Мадди и Воющий Волк, даже бессмертный Малыш Уолтер[210] — и трахаться тоже завязал; он даже почти перестал опорожняться, запоры у него длились с июня. А вообще все было хорошо. Что уничтожает тело, то кормит атман.

Он вновь внимательно осмотрел стоянку и дорогу, чтобы удостовериться, не прячутся ли где-то там демоны, и тогда засунул пистолет себе сзади за пояс и отправился к зданию склада, который в последнее время стал больше похожим на фабрику.

0

19

9

Расти Эверетт стоял и смотрел на склад позади больницы. Он присвечивал себе фонарем, потому что они с Джинни Томлинсон, которая теперь возглавляла администрацию медицинской службы Честер Милла, — охренеть можно! — решили отключить электроснабжение всем отделениям, которые в нем экстренно не нуждались. Слева, под отдельным навесом, грохотал большой генератор, доедая остатки пропана из глубин своего прочного баллона.

«Большинство баллонов пропали, — говорил Твич, и, о Господи, так оно и есть. — Согласно карточке на дверях, их должно было быть семь, а имелись только два».

То есть Твич ошибся. Потому что здесь был всего лишь один. Расти провел лучом фонаря по синей надписи БОЛ КР, нанесенной трафаретом на серебристом боку баллона ниже логотипа снабжающей компании «Мертвая Река»[211].

— А я тебе говорил, — произнес голос Твича за спиной у Расти, заставив его вздрогнуть.

— Неправильно говорил. Здесь только один.

— Вранье! — вступил Твич через косяк. Он огляделся, пока Расти присвечивал ему фонариком вдоль больших стеллажей с разным имуществом больницы, которые окружали пустое место в центре амбара, и исправился: — Нет, не вранье.

— Еще бы.

— Отважный вождь, кто-то ворует у нас пропан.

Расти тяжело было в такое поверить, но другого объяснения не существовало.

Твич присел наприсядки.

— Глянь-ка сюда.

Расти припал на колено. Площадку площадью четверть акра позади больницы только летом покрыли свежим асфальтом и, поскольку морозов, от которых он мог бы потрескаться или вздуться (по крайней мере, пока что), не случалось, он выглядел, как гладенькое черное полотно. Легко было заметить следы колес перед раздвижными дверьми склада.

— Похоже на то, что здесь побывал городской фургон, заметил Твич.

— Или какой-то другой большой фургон.

— И все-таки следовало бы проверить кладовую позади горсовета. Моя не имеет веры к Большой Вождь Ренни. Твич считает его плохой колдун.

— Зачем ему надо было забирать наш пропан? У выборных своего полно.

Они пошли в госпитальную прачечную, также теперь отключенную от электричества. Возле дверей там стояла скамейка. На кирпичной стене висела табличка: КУРИТЬ ЗДЕСЬ БУДЕТ ЗАПРЕЩЕНО С 1-го ЯНВАРЯ. НАЧИНАЙТЕ БРОСАТЬ КУРИТЬ СЕЙЧАС, ВО ИЗБЕЖАНИЕ РЕЗКОЙ ЛОМКИ!

Твич достал свои «Мальборо» и предложил Расти. Расти отмахнулся, потом подумал и взял сигарету. Твич дал подкурить ему, потом сам подкурил.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Откуда я знаю что?

— Что у них своего полно. Ты проверял?

— Нет, — ответил Расти. — Но, если им вздумалось стибрить, то почему именно у нас? И не только потому, что украсть что-то из местной больницы выглядит неприличным для людей высшего класса, у них же там практически рядом почта. Могли бы поживиться у почтальонов.

— А может, Ренни со своими приятелями поживился там еще раньше. Сколько там могло быть, кстати? Один баллон? Два? Мелочь.

— Я не могу понять, зачем им вообще мог понадобиться газ? В этом нет никакого смысла.

— Здесь ни в чем нет смысла, — сказал Твич и зевнул так вкусно, что Расти услышал, как у него заскрипели челюсти.

— Ты сделал все процедуры, не так ли? — Расти на какой-то миг подивился сюрреалистическому смыслу своего вопроса. После смерти Гаскелла сам он стал главным врачом, а Твич, который был санитаром лишь три дня тому назад, стал тем, кем до этого был Расти: фельдшером.

— Йес, — вздохнул Твич. — Мистеру Карти не пережить следующий день.

Расти еще неделю назад думал также об Эди Карти, который находился на последней стадии рака желудка, а тот все еще держался.

— Кома?

— Яволь, сенсэй.

Оставшихся пациентов Твич мог пересчитать на пальцах одной руки — и это, понимал Расти, было огромное счастье. Он подумал, что и сам мог бы ощутить себя счастливым, если бы не чувствовал себя так утомлено и тревожно.

— Джордж Вернер, по моему мнению, стабилен.

Вернер, житель Восточного Честера, шестидесятилетний и тучный, пережил в День Купола инфаркт миокарда. Расти считал, что он выпутается… на этот раз.

— А что касается Эмили Вайтхаус… — Твич пожал плечами. — С ней не так хорошо, сенсэй.

Сорокалетнюю, без унции лишнего веса Эмми Вайтхаус также сразил инфаркт приблизительно через час после того, как случился инцидент с Рори Динсмором. С ней все было намного хуже, чем с Джорджем Вернером, потому что она была безумной любительницей физических упражнений для здоровья и страдала там, что доктор Гаскелл называл «спортивным шоком».

— Девочка Фримэнов поправляется, Джимми Серойс держится, а Нора Ковленд полностью в порядке. После ланча выпишем. Итак, в целом, не такие уже и плохие дела.

— Да уж, — согласился Расти. — Но дальше будет хуже. Я тебе гарантирую. И… если бы у тебя случилась катастрофическая травма головы, ты захотел бы, чтобы тебя оперировал я?

— Ни за что, — ответил Твич. — Я не теряю надежды, что скоро появится Грегори Хаус.

Расти погасил сигарету в жестянке, и бросил взгляд на их опустошенную кладовку. Может, следует ему заглянуть в кладовую позади городского совета — чем это может повредить?

На этот раз зевнул уже он.

— Долго ли ты сможешь так держаться? — спросил Твич. Из его голоса пропала вся игривость. — Я спрашиваю только потому, что теперь ты единственный, кого сейчас имеет наш город.

— Сколько надо, столько и буду. Меня беспокоит лишь то, что из-за усталости я могу что-то напортачить. Ну, и столкнуться с чем-то, что выходит за рамки набора моих умений, — он вспомнил Рори Динсмора… и Джимми Серойса. О Джимми думать было труднее, потому что Рори был уже недосягаем для возможных медицинских погрешностей. Ну а Джимми…

Расти представил себя в операционной, как он прислушивается к негромкому пиканью аппаратуры. Увидел себя, как он рассматривает голую бледную ногу Джимми с черной линией, проведенной в том месте, где надо сделать разрез. Представил Даги Твичела в роли анестезиолога-дебютанта. Ощутил, словно Джинни Томлинсон вкладывает скальпель ему в обтянутую резиновой перчаткой ладонь, увидел, как она смотрит на него поверх маски своими холодными синими глазами.

«Храни меня, Боже, от этого», — подумал он.

Твич положил свою ладонь на руку Расти.

— Не переживай, — произнес он. — Не забегай лишний раз мыслями в завтрашний день.

— Да где там. Тут и на час заведомо загадывать тяжело, — ответил Расти, привставая с лавочки. — Пойду-ка я в амбулаторию, посмотрю, не стряслось ли там чего. Благодарю Бога, сейчас уже не лето; оказались бы у нас на руках тысячи три туристов и семьсот детей из лагерей отдыха.

— Хочешь, я с тобой?

Расти покачал головой.

— Почему бы тебе вновь не сходить к Эду Карти? Посмотреть, находится ли он еще в мире живых.

Расти бросил еще один взгляд на газовую кладовую, и уже тогда поплелся за угол здания и дальше по диагонали в сторону амбулатории на дальнем конце подъездной аллеи больницы имени Катрин Рассел.
10

Конечно, Джинни была в больнице; прежде чем выписать домой миссис Ковленд, она делала последнее взвешивание ее новорожденному младенцу. В приемной амбулатории дежурила семнадцатилетняя Джина Буффалино, за плечами у которой было ровно шесть недель медицинской практики, и то в роли санитарки-волонтерки. Она встретила Расти взглядом глаз ослепленной автомобильными фарами дикой козочки, от чего его сердце екнуло, но в приемной было пусто, и это уже хорошо. Очень хорошо.

— Никаких звонков? — спросил Расти.

— Один. От миссис Венциано, что живет неподалеку от Черной Гряды. У нее ребенок застрял головой между рейками манежа. Она хотела, чтобы приехала скорая. Я… я сказала ей, чтобы намазала ребенку голову оливковым маслом и попробовала сама. У нее получилось.

Расти расцвел в улыбке. Возможно, будет толк из этой девушки. Джина, явно с огромным облегчением, улыбнулась ему тоже.

— Здесь пусто в конце концов, — произнес Расти. — И это чудесно.

— Не совсем. Здесь мисс Гринелл, ее, кажется, Эндрия зовут? Я ее оставила в третьем, — Джина поколебалась. — У нее довольно расстроенный вид.

Повеселевшее было сердце Расти вновь оборвалось. Эндрия Гринелл. И расстроенная. Это означает, она хочет новый рецепт на оксиконтин. Которого он, в здравом уме, не имеет права выписывать, даже если у Энди Сендерса этих пилюль вагон.

— Хорошо, — он уже сделал пару шагов по коридору к осмотровому кабинету номер три, но тут же остановился. — Ты не присылала мне сообщений.

Джина вспыхнула.

— Она меня попросила этого не делать.

Расти это удивило, но только на секунду. Пусть Эндрия имеет свои проблемы с лекарствами, но она отнюдь не тупая. Она просто знала, что Расти находится в больнице и, скорее всего, вместе с Твичем. А Даги Твичел не кто-нибудь, а ее младший братец, который даже в свои тридцать девять остается для Эндрии тем, кого она должен защищать от черных фактов реального жизни.

Расти остановился против дверей с табличкой 3, стараясь собраться с духом. Должно быть тяжело. Эндрия не какой-то наглый пьяница из тех, что заявляют, что алкоголь не создает для них никаких проблем, и не похожая она на тех метамфетаминщиков, количество которых явным образом выросло за последний год или больше. То, что Эндрия самая полностью осознает свою зависимость, устраняет возможность напугать ее этим, и потому усложняет сам процесс лечения. Конечно, после падения она невероятно страдала. Оксиконтин тогда сослужил свою службу, приглушив боль, она смогла спать, можно было начать терапию. Не ее вина в том, что лекарство, которое ей так помогло тогда, это то самое лекарство, которое некоторые из врачей называют синтетическим героином.

Он открыл двери и вошел, репетируя мысленно отказ. «Ласково, но непоколебимо, — повторял он себе. — Ласково, но непоколебимо».

Она сидела в уголке на стуле под плакатом о холестериновых ужасах, ноги плотно сомкнуты, голова склонена над сумочкой у нее на коленях. Крупная женщина, которая сейчас выглядела малюсенькой. Какой-то такой, словно уменьшенной. Она подняла голову, и Расти увидел, какое у нее осунувшееся лицо — морщины возле губ углубились, кожа под глазами почти черная, — он передумал и решил, что выпишет ей рецепт на розовом бланке из блокнота доктора Гаскелла. Возможно, когда уже закончится этот кризис с Куполом, ему посчастливится подговорить ее к программе детоксикации; пусть даже через угрозу рассказать обо всем ее брату, если не поможет. Потому что очень редко ему случалось видеть такую насущную необходимость.

— Эрик… Расти… У меня беда.

— Я понимаю. Вижу. Я выпишу…

— Нет! — похоже, она смотрит на него с ужасом в глазах. — Ни в коем случае, даже если я буду умолять! Я наркоманка и должна отказаться от этой зависимости! Я старый хлам, настоящее чмо!

Лицо ее совсем сморщилось. Она старалась расправить его волевым усилием и не смогла. Вместо этого заслонила руками. Громкие, конвульсивные рыдания, которые так тяжело было слышать, прорывались сквозь ее пальцы. Расти подошел, припал возле нее на колено, обнял ее одной рукой.

— Эндрия, очень хорошо, что ты хочешь это прекратить, это просто чудесно! — но сейчас, возможно, не самое лучшее для этого время…

Она посмотрела на него заплаканными, покрасневшими глазами.

— Ты, наверное, прав, это наиболее неподходящее время, но сделать мне нужно это именно сейчас! И ты ничего не будешь говорить Даги и Рози. Можешь мне помочь? Можно вообще этого добиться? Потому что сама я не смогла, никак. Эти ненавистные розовые пилюли! Я кладу их в ящик и приказываю себе «сегодня больше ни-ни!», а через час вновь их глотаю! Никогда в жизни я не была в таком дерьме, как теперь. — Она понизила голос, словно разглашая большую тайну: — Я боюсь, что это уже совсем не спина, я боюсь, это мой мозг приказывает спине так ужасно болеть, чтобы я не прекращала принимать эти чертовы пилюли.

— А почему именно сейчас, Эндрия?

Она лишь помотала головой.

— Так ты мне можешь помочь или нет?

— Да, но если ты думаешь, что будешь иметь что-то наподобие похмелья, забудь. Во-первых, у тебя будут… — на миг он увидел, как Дженни дергается в кровати, как она бормочет что-то о Большой Тыкве. — У тебя будут судороги.

Она толи не поняла, толи оставила это без внимания.

— Как долго?

— Чтобы пройти физический период? Две недели. Может, три.

«И это было бы очень быстро, если посчастливится», — подумал он, но промолчал.

Она сжала ему руку. Пальцы у нее были совсем холодные.

— Это долго.

Очень неприятная мысль вынырнула в голове Расти. Наверняка, это просто мгновенная паранойя, вызванная стрессом, однако убедительная.

— Эндрия, тебя кто-то шантажирует?

— Ты смеешься? Каждый здесь знает, что я принимаю эти пилюли, это маленький город. — Что, по мнению Расти, отнюдь не было похоже на ответ. — Каков вероятный кратчайший срок?

— С инъекциями В12, плюс тиамин и витамины, вероятно, дней десять. Но тебе будет очень плохо. Ты почти не сможешь спать, появится синдром беспокойных ног. И это не слабенькие симптомы, недаром наркоманы называют очищение спрыгиванием. К тому же кто-то должен уменьшать тебе дозы — кто-то, кто будет хранить таблетки, и не будет давать тебе больше, сколько бы ты не умоляла. Потому что ты обязательно их будешь просить.

— Десять дней? — переспросила она с надеждой. — И это тоже может закончиться к тому времени, так? Этот Купол?

— Может, даже сегодня днем. Мы все на это надеемся.

— Десять дней, — повторила она.

— Десять дней.

«Но, — подумал Расти, — тебе будет хотеться этих проклятых пилюль до конца жизни». Однако этого он вслух не произнес.
11

Как для понедельника, утром в «Розе-Шиповнике» было на удивление много люда… конечно же, в истории города еще никогда не случалось такого понедельника. Однако клиенты довольно послушно разошлись, когда Рози объявила, что гриль прекращает работать и откроются они вновь не раньше пяти вечера.

— А тогда вы, возможно, поедете все в Касл Рок, чтобы поесть в «Моксе»! — подытожила она, вызвав шквал аплодисментов, потому что все знали, что «Мокси» — это еще та грязная забегаловка.

— Ланча не будет? — спросил Эрни Келверт.

Рози взглянула на Барби, но тот поднял руки на уровень плеч. Не спрашивай меня.

— Сэндвичи, — ответила Рози, — пока еще не закончились.

На это вновь прозвучали аплодисменты. Люди вели себя удивительно оптимистично этим утром: слышались шутки, звучал смех. Наверное, наилучшим свидетельством улучшения ментального здоровья в городе служил тот уголок ресторана, где стоял полностью обсаженный сплетниками их стол.

Телевизор в уголке, теперь включенный на Си-Эн-Эн, помог в этом тоже. У говорящих голов не было что рассказывать, кроме повторения неопределенных слухов, но большинство из них звучали обнадеживающе. Несколько научных работников, у которых успели взять интервью, сказали, что ракеты имеют шанс пробить Купол и наконец-то покончить с этим кризисом. Один из них сообщил, что шансы на успех превышают восемьдесят процентов.

«Конечно, сам он сидит в Массачусетском технологическом институте в Кембридже. — Подумал Барби. — Он себе может позволить оптимизм».

Уже чистя гриль, Барби услышал стук в двери. Осмотрелся и увидел Джулию Шамвей, к которой прислонялись трое юных подростков. Рядом с ними она была похожа на учительницу средней школы во время полевых занятий. Барби, вытирая руки о фартук, пошел открывать.

— Если мы будем пускать каждого, кому вдруг захотелось поесть, у нас никаких запасов не хватит, — раздраженно бросил Энсон, натирая тряпкой опустевшие столы. Рози поехала в «Фуд-Сити», надеясь купить там еще мяса.

— Не думаю, что она хочет есть, — сказал Барби и оказался прав.

— Доброе утро, полковник Барбара, — поздоровалась Джулия со своей фирменной улыбкой Моны Лизы. — Мне хотелось бы называть вас майор Барбара, как…

— Как в пьесе[212], я знаю. — Барбара не раз уже слышал такое раньше. Тысячи раз слышал, точнее. — Это ваша команда?

Один из детей был чрезвычайно худым, высоким мальчиком с копной темно-русых волос; второй — приземистый, в мешковатых шортах и майке рэпера 50 Центов[213]; третьей была хорошенькая девушка с молнией на щеке. Скорее нарисованной, чем вытатуированной, но все равно это прибавляло ей шарма уверенной в себе красотки. Барби подумал: если он скажет ей, что она напоминает Джоан Джетт[214] в школьном возрасте, девочка не поймет, о ком говорится.

— Норри Келверт, — отрекомендовала Джулия, дотрагиваясь до локтя девчонки-бунтарки. — Это Бэнни Дрэйк. А эта долговязая фигура принадлежит Джозефу Макклечи. Вчерашняя демонстрация протеста это была его идея.

— Хотя я и не задумывался даже, что кто-то может пострадать, — сказал Джо.

— В том, что случилось, нет твоей вины, — успокоил его Барбара. — Поэтому не переживай.

— А вы, в самом деле, такой крутой гусь, что вдруг так высоко взлетели? — спросила Норри.

— Ну, — рассмеялся Барби. — У меня и в мечтах не было стать крылатым гусем, и я и не смог бы, если бы даже очень этого захотел[215].

— Но вы же знаете тех солдат, дежурных, так же? — настаивала Норри.

— Ну, не лично. Во-первых, они морская пехота. А я служил в сухопутной армии.

— Вы и сейчас служите в армии, как говорит полковник Кокс, — уточнила Джулия. Фирменная отстраненная полуулыбка оставалась у нее на лице, но глаза танцевали от возбуждения. — Мы можем поболтать с вами? Юный мистер Макклечи имеет одну идею, по мне, просто блестящую. Лишь бы она сработала.

— Сработает, — заверил Джо. — Когда речь идет о компьютерной херн… штуке, в этом деле — я крутой гусь.

— Идем в мой кабинет, — кивнул Барбара и повел их за стойку.
12

Да, идея выглядела блестящей, но уже было около половины одиннадцатого, и если действительно речь шла о том, чтобы она сработала, шевелиться надо было быстро. Барби обратился к Джулии.

— Телефон у вас с со…

Раньше, чем он закончил фразу, Джулия положила телефон ему на ладонь.

— Номер Кокса в памяти.

— Чудесно. Если бы я знал, как до этой памяти добраться.

Телефон взял Джо.

— Вы что, из средневековья появились?

— Конечно! — согласился Барби. — Тогда все были благородные рыцари, а леди шлялись без трусов.

Норри на это искренне расхохоталась, подняв вверх сжатую в кулак руку, и Барби ритуально пристукнул по ее маленькому кулачку своим большим.

Джо нажал пару кнопок на крохотной панели. Послушал, и тогда вручил телефонную трубку Барби.

Наверное, Кокс так и сидел, держа руку на своем телефоне, потому что, когда Барби поднял телефон Джулии себе к уху, тот уже говорил.

— Как там у вас, полковник? — спрашивал Кокс.

— Вообще-то все хорошо.

— И это только начало.

«Легко тебе говорить», — подумал Барби.

— Думаю, все будет хорошо, пока ракета не отскочит, или не пробьет Купол и наделает большого вреда в лесу и на фермах на нашем стороне. Этому, впрочем, обрадуются жители Честер Милла. А что говорят ваши спецы?

— Немного, никто не делает никаких прогнозов.

— По телевизору мы слышим кое-что другое.

— Я не имею времени отслеживать версии говорящих голов. — Барби ощутил по голосу Кокса, что тот пожал плечами. — Мы преисполнены надежды. Мы верим, что имеем шансы. Если так можно выразиться.

Джулия складывала вместе и разводила ладони, спрашивая этим жестом: «Что там нового?»

— Полковник Кокс, я здесь сижу с четырьмя друзьями. Один из них юноша по имени Джо Макклечи, и у него родилась весьма интересная идея. Хочу передать ему сейчас телефонную трубку… — Джо так резко замотал головой, что волосы зателепались. — …чтобы он вам сам объяснил. — И он вручил телефон Джо. — Рассказывай.

Джо заговорил, сначала неуверенно, спотыкаясь на всяческих ну, гм, понимаете, но только идея вновь захватила его воображение, он разогнался и стал красноречивым. Потом он слушал. Вскоре начал улыбаться. А через некоторое время произнес:

— Эй, сэр! Благодарю, сэр! — и вернул телефон Барби. — Зацени, прежде чем запустить ракету, они попробуют увеличить мощность нашего Вай-Фай[216]! Господи-искуситель, это так круто! — Джулия схватила его за руку, и Джо исправился: — Извините, мисс Шамвей, я хотел сказать Иисус.

— Не переживай, ты действительно сможешь это сделать?

— Вы шутите? Без проблем.

— Полковник Кокс? — спросил Барби. — Что касается Вай-Фай это правда?

— Мы не в состоянии помешать вам делать что-нибудь, чего бы вам не захотелось, — ответил Кокс. — Вы, кажется, сами мне это недавно доказывали. Но вместо того мы можем помогать. У вас будет быстрейший в мире интернет, по крайней мере, сегодня. Кстати, этот ваш мальчик весьма башковитый.

— Да, сэр, у меня тоже сложилось такое впечатление, — сказал Барби и показал Джо большой палец. Мальчик сиял.

Кокс произнес:

— Если идея этого мальчика сработает, и вы все запишете, не забудьте сделать копию для нас. Мы со своей стороны, конечно, тоже будем снимать, но соответствующие специалисты захотят увидеть, как удар выглядит с вашей стороны Купола.

— Думаю, мы сможем сделать еще лучше, — сказал Барби. — Если Джо успеет все наладить, весь город сможет увидеть это вживую.

На этот раз кулак подняла Джулия. И Барби, широко улыбаясь, пристукнул по нему.
13

— Черт его побери, — произнес Джо.

Из-за учтивого страха на лице тринадцатилетний мальчик казался на вид восьмилетним. Куда и делось из его голоса самоуверенное превосходство. Вместе с Барби он стоял ярдах в тридцати от того места, где в Купол упиралась дорога Малая Сука. Не на солдат он смотрел, хотя они как раз обернулись к ним — это предупредительная лента и большое красное X на Куполе так его поразили.

— Они убирают отсюда свой бивак, или как вы это называете, — произнесла Джулия. — Палаток уже нет.

— Конечно. Где-то через… — Барби взглянул на часы, — девяносто минут здесь будет довольно жарко. Сынок, тебе лучше спешить.

Но теперь, когда они, наконец-то, оказались на пустой дороге, Барби начал сомневаться, действительно ли Джо сможет сделать то, что пообещал.

— Эй, но… вы видите деревья?.

Сначала Барби не понял. Бросил взгляд на Джулию, и пожал плечами. Тогда Джо показал рукой, и он увидел. Деревья по ту сторону Купола приплясывали под средней силы осенним ветром, снимая цветными вспышками с себя листву, которая кружилась между одиноких морских пехотинцев. На стороне Милла ветви едва покачивались, и большинство деревьев стояли еще в полной одежде. Барби был уверен, что воздух проникает сквозь барьер, но немного. Купол гасил ветер. Он вспомнил, как они с Полем Джендроном, мужчиной в кепке «Морских Псов», подошли к ручью и увидели, как пенится вода.

— Листья здесь выглядят, — произнесла Джулия, — ну, не знаю… каким-то апатичными. Безвольными.

— Потому что на их стороне ветер, а у нас лишь дыхание вялого бриза, — сказал Барби, сам сомневаясь, в том ли причина. Или хоть приблизительно в том ли причина. Но какой смысл было рассуждать о качестве воздуха в Честер Милле, если они никак не могли на это повлиять? — Давай, Джо. Делай свое дело.

По дороге сюда они заехали на «Приусе» Джулии к Джо домой, чтобы он взял свой Powerbook. (Миссис Макклечи заставила Барби присягнуть, что он возвратит ей сына живым и невредимым, и Барби ничего не оставалось, как дать клятву.) Теперь Джо показывал на дорогу.

— Здесь?

Барби прикрыл ладонями себе лицо по бокам, оценивая направление на красное X.

— Немного левее. Ты можешь прорепетировать, посмотреть, как это будет?

— Йес, — Джо открыл и включил Powerbook. Как всегда, миленько прозвучала стартовая мелодия фирмы «Макинтош», но Барби подумал, что никогда в жизни перед его глазами не возникало более сюрреалистического зрелища, чем этот серебристый компьютер с теплящимся экраном посреди дороги Малая Сука с ее латаным асфальтом. Это ему показалось заключительным апофеозом трех предыдущих дней.

— Аккумулятор свежий, и, он должен работать, по меньшей мере, шесть часов, — сказал Джо.

— А не переключится ли он в спящий режим? — спросила Джулия.

Джо подарил ей фирменный взгляд типа «мама, я вас умоляю» и обратился к Барби.

— Если ракета зажарит мой комп, вы обещаете купить мне новый?

— Тебе купит Дядя Сэм, — пообещал Барби. — Я собственноручно представлю требование.

— Сладко звучит.

Джо наклонился к ноутбуку. Выше экрана у него был установлен небольшой серебристый цилиндр. Это, как объяснил ему Джо, новое компьютерное чудо, которое носит название ай-сайт[217]. Он положил пальцы на клавиатуру и нажал ENTER, на экране моментально высветилось яркое изображение Малой Суки. С уровня земли каждая крохотная колдобина, каждая неровность дороги выглядела горой. На среднем плане Барби увидел фигуры морпехов выше колен.

— Есть у него картинка, сэр? — спросил один из них.

Барби поднял голову.

— Скажем так, морской пехотинец, если бы я был инспектором, вы бы сейчас выполняли отжимания с помощью подошвы моего ботинка, установленного на вашей сраке. У вас царапина на носке левого сапога. Это недопустимо на не боевом дежурстве.

Морпех потупил взгляд вниз, себе на сапоги, где действительно была царапина. Джулия рассмеялась. А Джо нет. Он не отвлекался.

— Очень низко. Мисс Шамвей, а нет ли у вас чего-то в машине, что мы могли бы использовать как… — Он показал рукой где-то на три фута от уровня дороги.

— ЕСТЬ, — ответила она.

— И принесите, пожалуйста, мой рюкзачок, — попросил Джо. Он еще немного поколдовал с компьютером и протянул руку. — Мобильник?

Барби вручил ему телефон. Джо набрал номер с молниеносной скоростью. И тогда:

— Бэнни? О, Норри, о'кей. Вы там, друзья? Хорошо. Я уверен, вы никогда не бывали в пивнухе раньше. Готовы? Чудесно. Так и держите. — Он послушал, что ему оттуда говорили, и оскалился. — Да вы что? Чуваки, у меня здесь такой сигнал, это просто супер. Вай-фай они разогнали так, что аж гудит. Пока. — Он сложил телефон и вновь отдал его Барби.

Вернулась Джулия с рюкзаком Джо и картонкой, в которой лежали остатки чрезвычайного воскресного выпуска «Демократа». Джо поднял Пауэрбук на картонную коробку (внезапное поднятие изображение от уровня земли вызвало у Барби легкое умопомрачение), проверил его и объявил, что все в абсолютном порядке. Порылся в своем рюкзаке, достал оттуда черную коробочку с антенной и подключил ее к компьютеру. Солдаты по ту сторону Купола сбились в толпу, заинтересованно наблюдая эти манипуляции. «Теперь я знаю, как чувствуют себя рыбки в аквариуме», — подумал Барби.

— На вид нормально, — пробурчал Джо. — Зеленый свет.

— А не надо позвонить по телефону твоим…

— Если все работает, они сами позвонят, — перебил Джо и тут же добавил: — Ого, а здесь могут быть проблемы.

Барби подумал было, что он имеет в виду что-то компьютерное, однако мальчик туда даже не смотрел. Барби проследил за его взглядом и увидел зеленый автомобиль шефа полиции. Тот двигался не быстро, но мигалка на его крыше пульсировала. Из-за руля вылез Пит Рендольф. С пассажирского сидения (машина немного колыхнулась) выбрался Большой Джим Ренни.

— А что это вам такое, исчадия ада, вздумалось здесь делать? — спросил он.

В куртке у Барби запищал телефон. Он ткнул его в руку Джо, при этом сам не отводя глаз от выборного и шефа полиции, которые приближались к ним.
14

Вывеска над дверями «Диппера» гласила: ПРОСИМ В САМЫЙ БОЛЬШОЙ ТАНЦЗАЛ В МЭНЕ! И впервые за всю историю это придорожного заведения на его танцевальной площадке было не протолкнуться в одиннадцать сорок пять утра. Томми и Вилла Андерсоны сами встречали гостей возле дверей, точь-в-точь, словно какие-то проповедники, которые приглашают прихожан в церковь. В данном случае Первой церкви рок-групп прямо из Бостона.

Сначала аудитория вела себя сдержанно, потому что на экране не было ничего, кроме единственного слова: ОЖИДАНИЕ. Бэнни и Норри подключили аппаратуру и включили телевизионный кабель в гнездо 4. И вдруг на экране в полный рост появилась дорога Малая Сука, с листвой всех ярких цветов, которая осыпалась вокруг дежурных морских пехотинцев.

Толпа взорвалась аплодисментами и одобрительными восклицаниями.

Бэнни дал пять Норри, но Норри этого было мало; она поцеловала его прямо в губы, и крепко. Это было самое счастливое мгновение в его жизни, это ощущение было даже лучшим чем то, когда он сумел остаться в вертикальном положении, делая на полном ходу ерша.

— Звони! — напомнила ему Норри.

— Сейчас, — ответил Бен. Он ощущал, что лицо у него пылает, словно огнем обожженное, но улыбался. Он нажал ПЕРЕНАБОР и приложил телефон к уху. — Чувак, мы получили! Изображение такое крутое, что…

— Хьюстон, у нас проблема, — перебил его Джо.
15

— Не знаю, что вам, люди, здесь вздумалось сделать, — произнес шеф Рендольф, — но требую объяснений, а эту вещь выключите, пока я их не получил, — показал он на Пауэрбук.

— Сэр, извиняюсь, — сказал один из морских пехотинцев с нашивками младшего лейтенанта. — Это полковник Барбара, и он получил официальную санкцию правительства на проведение данной операции.

Большой Джим ответил на это самой саркастичной из своих улыбок. На шее у него пульсировала вена.

— Этот человек полковник разве что над бездельниками. Он стряпает в местном ресторане.

— Сэр, согласно полученному мной приказу…

Большой Джим погрозил пальцем младшему лейтенанту.

— Служба, в Честер Милле единственным правительством, которое мы признаем, есть наше собственное, и я его официальный представитель, — он обернулся к Рендольфу.

— Питер, если этот мальчик не желает выключать сам эту вещь, выдерни шнур.

— Я не вижу здесь шнура, — ответил Рендольф, переводя взгляд то на Барби, то на лейтенанта морской пехоты, то на Большого Джима. Он начал потеть.

— Тогда наступи сапогом на этот чертов экран! Просто растопчи его!

Рендольф сделал шаг. Джо, на вид испуганный, но решительный, заслонил собой ящик, на котором стоял его Пауэрбук. Телефон он продолжал держать в руке.

— Не смейте! Это моя частная собственность, и я не нарушаю никаких законов!

— Мистер Рендольф, отойдите, — произнес Барби. — Это приказ. Если вы все еще признаете правительство страны, в которой живете, вы должны его выполнять.

Рендольф осмотрелся назад.

— Джим, может…

— Никаких может, — оборвал его Большой Джим. — Сейчас только здесь страна, в которой ты живешь. Вырубай этот проклятый компьютер.

Джулия подошла к Пауэрбуку, ухватила компьютер и повернула его так, что камера теперь нацелилась на вновь пришедших. Кудряшки, выбившись из растрепанной консервативной деловой прически «узелком», прилипли ей к раскрасневшимся щекам. У Барби мелькнула мысль: какой чрезвычайно красивой она сейчас выглядит.

— Спроси Норри, видно ли, — позвала она Джо.

Улыбка Большого Джима застыла гримасой.

— Женщина, а ну-ка перестань!

— Спроси, видно ли им!

Джо заговорил в телефон. Послушал. И тогда сообщил:

— Видно. Они видят мистера Ренни и офицера Рендольфа. Норри говорит, там хотят знать, что здесь у нас случилось.

Лицо Рендольфа стало тревожным; у Ренни — обозленным.

— Кто хочет знать? — спросил Рендольф.

Джулия начала.

— Мы наладили прямую трансляцию в «Диппер»…

— В этот греховный вертеп! — фыркнул Большой Джим. Руки его сжались в кулаки. Барби прикинул, что в Ренни где-то фунтов сто лишнего веса и лицо он так кривит, когда шевелит правой рукой, словно она потянута, но выражение лица у него, словно вот-вот замахнется. Готов ударить… хотя кого: его, Джулию или мальчика, неизвестно. Да и самому Ренни едва ли это было известно.

— Еще без пятнадцати одиннадцать там начали собираться люди, — продолжала Джулия. — Новости распространяются быстро, — улыбнулась она, склонив набок голову. — Не желаете помахать своим избирателям, Большой Джим?

— Это блеф, — заявил Большой Джим.

— Зачем мне блефовать тем, что так легко проверить? — она обернулась к Рендольфу. — Позвоните по телефону кому-то из ваших копов и спросите, где этим утром собрались жители города? — И тогда вновь к Ренни. — Если вы сейчас прервете трансляцию, сотни людей запомнят, как вы не дали им увидеть событие, которое непосредственно их касается. Фактически событие, от которого могут зависеть их жизни.

— У вас нет разрешения.

Барби, по обыкновению сдержанный, ощутил, что терпение его на пределе. И если бы этот мужчина был дураком, но он им абсолютно не был. И именно это более всего бесило Барби.

— А в чем именно состоит ваша проблема? Вы усматриваете здесь какую-то опасность? Например, я — нет. Идея здесь простая — установить эту штуку, оставить ее в режиме прямой трансляции, и уехать отсюда.

— Если ракета ударит без результата, это может спровоцировать панику. Знать, когда что-то не подействовало, это одно, а видеть неудачу собственными глазами — это совсем другое. Они способны наделать любой дьявольщины.

— Вы очень невысокого мнения о людях, которыми руководите, господин выборный.

Большой Джим уже открыл, было, рот, чтобы парировать чем-то на подобие: и они именно этого часто и заслуживают, как подумал Барби, но тут же понял, что значительная часть общины сейчас наблюдает этот спор на большом экране. К тому же с чрезвычайной четкостью изображения.

— Я посоветовал бы вам убрать эту саркастическую улыбку с вашего лица, Барбара.

— А у нас теперь полиция следит за выражением лиц? — спросила Джулия.

Пугало Джо прикрыл себе рот, но не так быстро, чтобы Рендольф с Большим Джимом не успели заметить, как мальчик оскалился в улыбке. И услышать хихиканье, которое прорывалось сквозь его пальцы.

— Граждане, вам лучше очистить территорию, — объявил младший лейтенант. — Время приближается.

— Джулия, поверните камеру на меня, — попросил Барби.

Она так и сделала.
16

В «Диппере» никогда раньше не собиралось столько народа, даже в памятную новогоднюю вечеринку 2009 года, когда выступали «Ватиканские секс-киски»[218]. И никогда здесь не было так тихо. Свыше полутысячи людей стояли бок о бок и бедро к бедру, смотря, как камера Пауэрбука Джо сделала поворот на 180 градусов, нацелившись на Дейла Барбару.

— А вот и мой мальчик, — пробормотала Рози Твичел и улыбнулась.

— Приветствую вас там, друзья, — произнес Барби, и настолько хорошее было изображение, что несколько человек даже сказали ему в ответ «привет». — Мое имя Дейл Барбара, меня вновь зачислили на службу в армию Соединенных Штатов, полковником.

Волна удивленных восклицаний прокатилась по залу.

— Решение о видеотрансляции отсюда, с дороги Малая Сука, полностью лежит на моей ответственности, и, как вы, вероятно, поняли, здесь возник спор между мной и выборным Ренни, который имеет какие-то отличающиеся от моего взгляды относительно того, следует ли продолжать передачу.

На этот раз волна восклицаний была более звучной. И звучали они неодобрительно.

— Мы не имеем сейчас времени на выяснение деталей, кто кем руководит, — продолжал Барби. — Мы хотим направить камеру на то место, куда должна попасть ракета. Будет или нет, продлена эта трансляция — полностью зависит от вашего второго выборного. Если он прервет передачу, зачтите это на его счет. Благодарю за внимание.

Он вышел из кадра. Какое-то мгновение зрители на танцплощадке не видели ничего, кроме леса, потом камера вновь вернулась, немного опустилась и остановилась на зависшем в воздухе знаке X. За ним дежурные грузили остатки своего имущества в две большие машины.

Вилл Фримэн, хозяин и руководитель местного салона «Тойота» (не товарищ Джима Ренни), заговорил прямо в экран: «Не вмешивайся, Джимми, а то еще и эта неделя не успеет закончиться, как в Милле будет новый выборный».

Послышался одобрительный гам. Люди успокоились и стояли, ожидая: будет ли продолжаться трансляция этой такой скучной и вместе с тем волнительной телепередачи, или она будет прекращена.
17

— Что мне нужно сделать, Большой Джим? — спросил Рендольф, вытирая себе лицо добытым из заднего кармана брюк платочком.

— А что ты сам хотел бы сделать? — откликнулся Большой Джим.

Впервые с того мгновения, как он получил ключи от зеленого автомобиля начальника полиции, у Пита Рендольфа мелькнула мысль, что он радушно отдал бы их кому-нибудь другому.

— Я хотел бы оставить их в покое.

Большой Джим кивнул, словно говоря: «Под твою ответственность». И тогда улыбнулся, если так можно было назвать эту его гримасу.

— Конечно, ты же шеф полиции. — Он обернулся к Барби, Джулии и Пугалу Джо. — Итак, вы нас перехитрили, не так ли, мистер Барбара?

— Могу вас уверить, что никаких ухищрений нет, сэр, — ответил Барби.

— Черт… ерунда. Это натуральное соревнование за власть в чистом виде. Видел я и не таких умников. Видел их взлеты… видел и падения, — он, все еще потирая себе досаждавшую правую руку, подошел к Барби. Так близко, что тот услышал запах его одеколона и пота. Дышал Ренни хрипло. Он понизил голос. Джулия, наверняка, не расслышала, что он произнес дальше. Но Барби все чудесно услышал. — Сынок, ты поставил на банк все, что имеешь. До последнего цента. Если ракета пробьет Купол, ты выиграл. Если нет… берегись меня, — какое-то мгновение его цепкие, почти полностью утопленные в глубоких складках плоти, но сияющие холодным, ясным умом глаза, не отпускали Барби. Потом он отвернулся. — Поехали, шеф Рендольф. Ситуация тут сильно осложнилась, благодаря мистеру Барбаре и его друзьям. Возвращаемся в город. Нам необходимо подготовить твои силы на случай беспорядков.

— Это самое безумное из того, что я имела возможность слышать! — объявила Джулия.

Большой Джим, не оборачиваясь, махнул на нее рукой.

— Хотите поехать в «Диппер», босс? — спросил Рендольф. — У нас еще есть время.

— Ноги моей не будет в этом гнезде разврата, — ответил Большой Джим, открывая дверцы шефского автомобиля. — Что мне следовало бы сделать, так это поспать. Но нет такой возможности, потому что у меня много работы. Большая ответственность лежит на мне. Я ее не у кого не просил, но имею.

— Есть люди просто великие, а есть те, которые напускают на себя величие, не правда ли, Джим? — спросила Джулия со своей отстраненной улыбкой.

Большой Джим обернулся к ней с таким выражением злой ненависти на лице, что она отступила на шаг. Но Ренни овладел собой.

— Поехали, шеф.

Машина направилась в город, блымая огоньками в прямо-таки по-летнему теплом воздухе.

— Фью, — присвистнул Джо. — Ужасный чувак.

— У меня такие же ощущения, — добавил Барби.

Джулия смотрела на него, ни следа улыбки на ее лице не осталось.

— Вы нажили врага, — сказала она. — Теперь уже смертельного врага.

— Думаю, вы тоже.

Она кивнула:

— Я надеюсь, ракета пробьет барьер, на наше обоюдное счастье.

Позвал младший лейтенант:

— Полковник Барбара, мы уезжаем отсюда. Мне было бы значительно легче, если бы вы, все втроем, сделали так же.

Барби кивнул и впервые после длительного перерыва отсалютовал.
18

Взлетев в тот понедельник утром с базы военно-воздушных сил Карсвелл[219], Б-52 барражировал над Берлингтоном[220] в штате Вермонт уже с 10:40 (в ВВС считают, что на банкет следует появляться как можно раньше). Миссию обозначили кодовым названием ГРАНД-ОСТРОВОК. Пилотом-командиром был майор Джин Рей, участник войн в Персидском заливе и в Ираке, последнюю он в частных разговорах называл не иначе, как «сраное обезьянье шоу Долбобуша». В бомбовом отсеке его корабля располагалось две крылатых ракеты «Фастхок»[221]. Ракеты более надежные и мощные, чем старые «Томагавки», но какое же это тяжелое ощущение — барражировать с ними, на боевом взводе, готовясь запустить их по американской цели.

В 12:53 красный огонек на его контрольной панели стал янтарным. Это компьютер перенял управление от майора Рея и начал выводить самолет на позицию. Город Берлингтон промелькнул под крыльями и остался позади.

Рей произнес в шлемофон:

— Уже время, сэр.

Полковник Кокс откликнулся из Вашингтона:

— Тогда Роджер, майор. Удачи. Выстреливай сучку.

— Пошла, — ответил майор.

В 12:54 янтарный огонек начал пульсировать. В 12:54:55 он стал зеленым. Рей щелкнул тумблером, обозначенным 1. Никакого сотрясения, только шшшвах откуда-то снизу, а на экране он увидел, как «Фастхок» начинает свое путешествие. Ракета моментально разогналась до максимальной скорости, оставляя в небе реактивный след, похожий на сделанную ногтем царапину.

Джин Рей перекрестился, завершив этот жест целованием подушки своего большого пальца.

— С Богом, дочурка, — произнес он.

Максимальная скорость ракеты «Фастхок» 3500 миль в час. За пятьдесят миль от цели — где-то миль за тридцать западнее Конвея в Нью-Хэмпшире и уже на восточной стороне Белых гор[222] — ее компьютер сначала вычислил, и тогда определил финальный курс. В процессе приближения скорость ракеты уменьшилась с 3500 до 1850. Ракета привязалась к трассе № 302, которая проходит по центру Восточного Конвея, и, пролетая над пешеходами, заставляла их нервно задирать голову.

— Это часом, не реактивный ли самолет так низко, — прикрывая себе ладонью глаза, спросила какая-то женщина у коллеги по шопингу на парковке около «Зеленой лавки первопоселенцев»[223]. Если бы навигационная система «Фастхок» могла говорить, она бы произнесла: «Золотце, ты пока что не видела меня в настоящей работе».

На высоте три тысячи футов она пролетела над границей между Нью-Хэмпширом и Мэном, оставляя за собой звуковую волну, от которой щелкали зубы и звякали окна. Когда навигационная система зацепила шоссе № 119, ракета скользнула вниз до тысячи футов, а дальше опустилась на пятьсот. Теперь ее компьютер работал на всю катушку, проверяя данные навигационной системы, за минуту перематывая в своей электронной голове не менее чем тысячу параметров коррекции курса.

В Вашингтоне полковник Джеймс О. Кокс произнес:

— Народ, финальная траектория. Держите руками вставные челюсти, кто имеет.

«Фастхок» нашла дорогу Малая Сука и резко упала едва ли не до уровня земли, все еще двигаясь почти вдвое быстрее звука, она анализировала каждый бугорок и поворот, хвост ее горел так, что глазам больно, оставляя за собой отравляющий шлейф ракетного выхлопа. Им срывало листву с деревьев, некоторые даже воспламенялись. Им полностью сокрушило придорожную лавку возле Таркер Холлоу, доски и куски тыкв подлетели до неба. А гром, который преследовал ракету, заставлял людей падать ничком на пол, прикрывая себе головы руками.

«Она должен сделать свое дело, — подумал Кокс. — Разве может быть иначе?»
19

В «Диппере» теперь уже теснилось восемьсот человек. Никто не говорил, хотя Лисса Джеймисон беззвучно шевелила губами, наверняка, молилась какой-то из тех нью-эйджевских мировых душ, которая сейчас привлекла ее внимание; в руке она сжимала хрустальный шар. Преподобная Пайпер Либби прижимала себе к губам крестик, который когда-то принадлежал ее матери.

— Вот оно, — произнес Эрни Келверт.

— Где? — требовательно спросил Марти Арсенолт. — Я ничего не ви…

— Слушайте! — сказала Бренда Перкинс.

Они услышали приближение ракеты; возрастающее потустороннее бормотание с западной окраины города, ммммм, которое за пару секунд превратилось на МММММ. На большом телеэкране они почти ничего не увидели, разве что только через полчаса после того, как ракета потерпела неудачу. Для тех, кто остался в ресторане, Бэнни прокручивал запись едва ли не покадрово. Они смотрели, как ракета возникает из-за поворота, известного под названием Колено Малой Суки. Она висела на высоте четырех футов над землей, едва ли не целуя собственную тусклую тень. В следующем кадре, оснащенная разработанной для контактного взрыва осколочно-фугасной головкой, «Фастхок» застыла посреди воздуха над тем местом, где недавно находился лагерь морских пехотинцев.

На следующих кадрах экран становился таким ярко-белым, что зрители прикрывали себе глаза. А потом, когда та белизна начинала выцветать, они видели фрагменты ракеты — очень много черных черточек на фоне угасающего сияния — и огромную подпалину в том месте, где висел знак X. Ракета попала абсолютно точно.

После этого люди в «Диппере» увидели, как по ту сторону Купола начинает гореть лес. Видели, как на той стороне сначала вздыбился, а потом начал плавиться асфальт.
20

— Запускайте вторую, — мрачно приказал Кокс, и Джин Рой выстрелил. Эта ракета понаразбивала еще окон и вновь напугала людей в восточной части Нью-Хэмпшира и в Западном Мэне.

Что касается результата, то он был тот же самый.

0

20

Влип
1

В доме № 19 по Милл-Стрит, где жила семья Макклечи, после окончания записи зависло мгновение тишины. И тогда ударилась в горячие слезы Норри Келверт. Встретившись взглядами над ее склоненной головой, Бэнни Дрэйк и Джо Макклечи с идентичными выражениями лиц «что я могу тут поделать» положили руки на ее дрожащие плечи и сомкнули пальцы один у одного на запястье в своеобразном сердечном рукопожатии.

— И это все? — спросила Клэр Макклечи разочарованным голосом. Мать Джо не плакала, хотя тоже едва сдерживалась, глаза у нее блестели. В руках она держала фотографию своего мужа, она сняла ее со стены вскоре после того, как Джо с друзьями пришел домой, принеся DVD. — И это все?

Никто не отозвался. Барби примостился на поручне мягкого кресла, в котором сидела Джулия. «Теперь меня здесь ждут большие неприятности», — подумал он. Но не эта мысль вынырнула у него первой; первой была о том, что больших неприятностей нужно ожидать городу.

Миссис Макклечи встала. Продолжая держать в руках портрет своего мужа. Сэм, как и каждую субботу, поехал на базар, который к настоящим холодам регулярно собирался на гоночном треке в Оксфорде. Любитель реставрации мебели, на тамошних лотках он часто находил достойные его страсти вещи. Прошло уже три дня, а он так и оставался в Оксфорде, жил в мотеле «Рейсвэй», где также жило много газетчиков и телевизионщиков; возможности поболтать с Клэр по телефону у него не было, хотя они могли поддерживать связь по электронной почте. По крайней мере, пока что.

— Что случилось с твоим компьютером, Джо? — спросила она. — Он взорвался?

Джо, не переставая обнимать Норри, так и держа за запястья Бэнни, покачал головой.

— Не думаю, наверное, он просто расплавился, — ответил Джо и обратился к Барби. — От такой температуры там мог загореться лес. Кто-то должен был бы это предотвратить.

— Кажется, в городе сейчас совсем нет пожарных машин, — сказал Бэнни. — Разве что парочка старых.

— Позвольте мне заняться этим делом, — произнесла Джулия. Над ней возвышалась Клэр Макклечи; ясно было, в кого таким долговязым уродился Джо. — И еще, Барби, наверное, лучше будет, если буду заниматься этим только я сама.

— Почему? — удивилась Клэр. Одна слезинка все-таки не удержалась у нее в глазу и покатилась по щеке. — Джо мне говорил, что вас, мистер Барбара, руководить здесь назначило правительство, лично Президент!

— У меня был спор с мистером Ренни и шефом Рендольфом относительно видеотрансляции, — объяснил Барби. — Очень напряженный. И, у меня есть сомнения, чтобы кто-то из этих двух воспринял мои советы сейчас. И вашим, Джулия, едва ли они обрадуются тоже. Во всяком случае, не теперь. Если Рендольф хотя бы наполовину компетентен, он пошлет туда отряд подручных полицейских с тем оборудованием, которое осталось в пожарной части. По крайней мере, там должны быть шланги и портативные помпы.

Джулия взвесила его слова, а потом сказала:

— Барби, давайте с вами выйдем на минутку.

Он посмотрел на мать Джо, но Клэр уже не обращала на них никакого внимания. Она отодвинула своего сына в сторону и сидела рядом с Норри, которая спрятала свое лицо в плече у Клэр.

— Чувак, правительство должно мне компьютер, — напомнил Джо Барби, когда тот вслед за Джулией направился к дверям.

— Базару нет, — ответил Барби. — Благодарю тебя, Джо. Ты чудесно сделал свою работу.

— Намного лучше, чем их проклятая ракета, — пробормотал Бэнни.

Барби с Джулией остановились на крыльце Макклечи и молча смотрели в сторону городской площади, реки Престил и моста Мира. И тогда, голосом низким и сердитым, Джулия произнесла:

— Он ничто. Вот в чем вещь. Вот где чертова проблема.

— Кто ничто?

— Питер Рендольф даже не полукомпетентный. И даже не четверть. Я знаю его с детсада, где он был чемпионом мира по мокрым трусам, потом мы перешли в школу и вместе учились до двенадцатого класса, в котором он принадлежал к бригаде хватальщиков за бретельки лифчиков. Его умственные способности всегда находились на тройке с минусом, а знания оценивались на четверку с минусом лишь потому, что его отец заседал в школьном совете, и с тех пор его мозг отнюдь не развивался. Наш мистер Ренни окружил себя тупицами. Единственное исключение — это Эндрия Гриннел, но и она наркотически зависима. От лекарства, которое носит название оксиконтин.

— Проблемы со спиной, — вставил Барби. — Мне рассказывала Рози.

Много деревьев на площади уже сбросили с себя листву, и Барби с Джулией было видно и Мэйн-стрит. Сейчас улица была пустая — большинство людей все еще находились в «Диппере», обсуждали увиденное, — но вскоре, когда они, взволнованные, разочарованные, разойдутся по своим домам, тротуары будут переполнены. Мужчинами и женщинами, которые даже не осмелятся спросить друг друга, чего им ждать дальше.

Джулия вздохнула и запустила руку себе в волосы.

— Джим Ренни считает, что только потому, что он держит все рычаги в свои руках, все, в конце концов, должно само собой оборачиваться к лучшему. По крайней мере, для него и его друзей. Он — наихудший тип политика — самовлюбленный, слишком эгоцентричный, чтобы осознать, что это отнюдь не его весовая категория, к тому же под тем его надутым имиджем «я-все-могу» прячется настоящий трус. Когда здесь станет совсем плохо, он пошлет этот город к черту, если решит, что таким образом сможет спасти самого себя. Лидер-трус — самый опасный тип людей. Именно вы должны были бы руководить этим шоу.

— Благодарю вас за доверие…

— Но этого не будет, чтобы там себе не решили полковник Кокс и Президент Соединенных Штатов Америки. Этого не случится, если даже пятидесятитысячная демонстрация пройдет по Пятой Авеню в Нью-Йорке, размахивая плакатами с вашими портретами. Нет, пока этот сучий Купол висит у нас над головами…

— Каждый раз, когда я вас слушаю, вы становитесь все менее похожей на республиканку, — заметил Барби.

Она ударила его по бицепсу поразительно твердым кулаком.

— Это не шутки.

— Конечно, — согласился Барби. — Это не шутки. Сейчас время объявлять выборы. И я советую вам самой баллотироваться на пост второй выборной.

Она жалостливо взглянула на него:

— И вы думаете, Джим Ренни разрешит выборы, пока существует Купол? В каком мире вы живете, друг мой?

— Не недооценивайте волю города, Джулия.

— А вы перестаньте недооценивать Джеймса Ренни. Он здесь руководит уже целую вечность, и люди к нему привыкли. Кроме того, он демонстрирует большие таланты, когда надо найти козла отпущения. Неместный — и фактически приблуда — идеальный кандидат в нашей ситуации. Знаем мы кого-то такого?

— Я надеялся услышать от вас какие-то идеи, а на политическую аналитику.

Какое-то мгновение он не сомневался, что она его вновь ударит. Потом Джулия втянула в себя воздух, выдохнула и улыбнулась.

— Вы бы с удовольствием послали бы меня к черту, но вам бы потом это откликнулось, разве нет?

Городская сирена начала прорезать короткими свистками теплый, застывший воздух.

— Кто-то подает сигнал о пожаре, — сказала Джулия. — Думаю, мы знаем где.

Они посмотрели на западный горизонт, где небесную синеву уже замазывало дымом. Барби подумал, что основная его масса поднимается с другой стороны Купола, но от жара небольшие возгорания почти наверняка должны были начаться и на Честерской стороне.

— Вам хотелось идей. Хорошо, есть одна. Я поищу Бренду, она может быть или дома, или вместе со всеми в «Диппере», и предложу ей руководить противопожарной операцией.

— А если она скажет «нет»?

— Я уверена, что не скажет. По крайней мере, сейчас, по эту сторону Купола нет серьезного ветра, и там загорелась разве что трава и немного кустов. Она подключит несколько энергичных человек, она знает достойных. Таких, которых выбрал бы сам Гови.

— И ни кого из новых полицейских среди них, как я догадываюсь.

— Пусть решает сама, но я сомневаюсь, чтобы она позвала Картера Тибодо или Мэлвина Ширлза. Или Фрэдди Дентона. Он служит копом уже пять лет, но я знаю от Бренды, что Дюк планировал его уволить. Фрэдди каждый год выступает в роли Санта-Клауса в начальной школе, и дети его любят — у него чудесно выходит «о-го-го». И еще у него в характере есть какая-то подлянка.

— Этим вы вновь насыплете соли на шкуру Ренни.

— Да.

— Месть может быть очень пакостной.

— Когда надо, я и самая умею быть пакостной. И Бренда тоже, если будет чувствовать поддержку.

— Тогда вперед. И пусть она позовет этого парня, Бэрпи. Когда речь идет о пожаре в кустарниках, я бы лучше положился на Бэрпи, чем на любого лентяюгу из городской пожарной команды. К тому же в своем магазине он имеет все, что надо.

Она кивнула.

— Это действительно, к черту, дельный совет.

— Вы уверены, что не хотите привлечь и меня?

— Вас ждет ловля другой рыбы. Бренда выдала вам ключи от старого бомбоубежища?

— Выдала.

— Итак, этот пожар может послужить удобным для вас отвлекающим фактором. Разыщите этот ваш счетчик Гейгера, — она уже отправилась к своему «Приусу», но вдруг остановилась и вновь обернулась к нему. — Нахождение генератора — если он, конечно, существует — это, наверняка, наилучший шанс для этого города. Возможно, даже единственный. Эй, Барби?

— Я здесь, мэм, — деликатно улыбнулся он.

Она не поддержала его улыбки.

— Вам расхочется недооценивать Ренни после того, как услышите его публичные речи. Не беспричинно он у нас здесь такой долгоиграющий.

— Я понял, не следует его лишний раз раздражать, размахивая кровавой красной тряпкой.

— Да. Тем более, этой тряпкой может оказаться ваша рубашка.

Она поехала искать Бренду и Бэрпи.
2

Насмотревшись на провальную попытку военно-воздушных сил пробить Купол, зрители расходились из «Диппера» именно так, как это представлял себе Барби: медленно, со склоненными головами, почти без болтовни. Многие шли, обнявшись за плечи, кое-кто плакал. Через дорогу от «Диппера» ждали три патрульные машины, и с полдесятка копов стояли, опираясь на них, готовые к беспорядкам. Но никаких беспорядков не было.

Зеленый автомобиль шефа стоял поодаль, на стоянке перед магазином «Брауни» (написанный вручную плакат в витрине сообщал: ЗАКРЫТО, ПОКА «СВОБОДА!» НЕ ПРИНЕСЕТ СВЕЖИХ ПОСТАВОК). В машине сидели шеф Рендольф и Джим Ренни, наблюдали.

— Ну вот, — с откровенным удовлетворением произнес Большой Джим. — Думаю, теперь они счастливы.

Рендольф бросил на него удивленный взгляд.

— Вам не хотелось, чтобы все вышло?

Шевельнув плечом, Большой Джим скривился.

— Хотелось, конечно, но я и на мгновение не верил. А этот человек с девчачьим именем и его новая подружка Джулия сумели убедить всех, что все выйдет, возбудили напрасные надежды, разве нет? Да-да. А знаешь ли ты, что она в том ее печатном дерьме никогда не поддерживала меня в предвыборных гонках? Ни разу.

Он показал рукой на пешеходов, которые полились назад в город.

— Смотри внимательно, друг: вот к чему приводит отсутствие компетентности, фальшивые ожидания и излишняя информация. Сейчас они просто несчастны и разочарованы, но когда очухаются, они придут в неистовство. Нам надо еще усилить полицейские силы.

— Еще? У нас уже восемнадцать единиц, включая частично занятых и новых помощников.

— Этого недостаточно. Итак, мы должны…

Воздух начали прорезать короткие всхлипы городской сирены. Они посмотрели на запад и увидели там дым.

— Должны за это поблагодарить Барбару и Шамвей, — завершил фразу Большой Джим.

— Может, нам надо что-то делать с этим пожаром.

— Это проблема Таркер Милла. И правительства США, конечно. Это они привели к пожару своей никчемной ракетой, пусть сами с ним управляются.

— Но если пожар зажег что-то и с нашей стороны…

— Перестань орать, как старая баба, и отвези меня назад в город. Мне нужно найти Джуниора. Нам с ним надо кое-что обсудить.
3

Бренда Перкинс и преподобная Пайпер Либби стояли возле «Диппера» рядом с «Субару» госпожи Пайпер.

— Я и не верила, что выйдет, — произнесла Бренда. — Но я бы солгала, если бы сказала, что не разочарована.

— Я тоже, — согласилась Пайпер. — Горько. Я бы предложила подвезти тебя в город, но должна еще заехать к кое-кому из моих прихожан.

— Не на Малой Суке, надеюсь? — спросила Бренда, кивая большим пальцем на задымленное небо.

— Нет, это в другую сторону. Восточный Честер. Джек Эванс. Он потерял жену в День Купола. Дикий инцидент. Хотя сейчас все у нас здесь дикое.

Бренда кивнула.

— Я видела его на Динсморовском поле, он держал плакат с портретом своей жены. Бедный, бедный человек.

Пайпер подошла к открытому окну со стороны водительского сидения, где перед рулем сидел Кловер, рассматривая толпу, которая расходилась из «Диппера». Она порылась в кармане, дала псу какую-то вкуснятину, и тогда сказала:

— Двигайся, Кловер, сам знаешь, ты же вновь провалил экзамен на водителя. — И тогда, конфиденциально, к Бренде: — Он никак, к черту, не научится парковаться задом.

Пес перепрыгнул на пассажирское сидение. Пайпер открыла дверцу машины и взглянула на дым.

— Вероятно, хорошенько горит лес в Таркер Милле, но нас не зацепит, — она невесело улыбнулась Бренде. — Мы под защитой Купола.

— Большое счастье, — произнесла Бренда. — Передавай Джеку мои соболезнования. И мою любовь.

— Конечно, обязательно, — ответила Пайпер и отъехала.

Бренда, засунув руки в кармане джинсов, уже выходила с парковки, думая, чем бы ей себя занять остаток дня, когда подъехала Джулия Шамвей и помогла ей решить эту проблему.
4

Ракеты, которые взрывались против Купола, не разбудили Сэмми Буши, вместо этого это сделал громкий деревянный треск и последующий за этим плач Малыша Уолтера.

Уходя, Картер Тибодо с приятелями забрали всю траву, которая хранилась в холодильнике, но ее жилье они не обыскали, в результате чего обувная коробка, с нарисованными на ней черепом и перекрещенными костями, так и осталась в шкафу. Также и записка, нацарапанная неустойчивым, с наклоном влево почерком Фила Буши: МОЕ ДЕРЬМО! ТОЛЬКО ТРОНЬ — И УМРЕШЬ!

В коробке не было травы (Фил всегда фыркал в сторону марьиванны, называя траву «лекарством для коктейльной вечеринки»), а Сэмми в свою очередь не интересовалась коробкой с «кристаллами». У нее не было сомнений, что «попощники» радушно бы их выкурили, но сама считала, что кристаллы — это бешеное дерьмо для бешеных людей, потому что кто же другой станет вдыхать дым, в котором содержатся растворенные в ацетоне обрезки чиркалок со спичечных коробок? Однако там хранился и другой, маленький пакетик, в котором лежало с полдесятка «Лодочек мечты», и, когда Картер со своей стаей убрался прочь, она проглотила одну таблетку, запив теплым пивом из бутылки, которая стояла спрятанная под кроватью, в которой Сэмми теперь спала сама… то есть кроме тех случаев, когда брала к себе Малыша Уолтера. Или затягивала Доди.

У нее промелькнула мысль, не проглотить ли все вместе «Лодочки мечты» и таким образом раз и навсегда закончить эту ее несчастную говенную жизнь; она, наверное, так бы и сделала, если бы не Малыш Уолтер. Кто будет опекать его, если она умрет? Он даже может умереть с голода в своей колыбели, вот такая ужасная мысль.

Хер с ним, с тем самоубийством, но никогда еще в жизни она не чувствовала себя такой мрачной, подавленной. И запачканной. Ее унижали и раньше, знает Бог, иногда Фил (который любил трахаться втроем под кайфом, пока совсем не потерял интерес к сексу), иногда кто-то другой, время от времени она сама унижалась — Сэмми Буши никогда так и не постигла простой истины, что можно быть самой себе наилучшей подругой.

Конечно, за плечами у нее были всенощные секс-развлечения, а однажды, еще в средней школе, после того как «Уайлдкетс» выиграли чемпионат Малой баскетбольной лиги среди новичков, она пропустила через себя четверых участников подряд (пятый лежал без сознания в уголке). Это была ее собственная идиотская идея. Она также приторговывала тем, что Картер, Мэл и Фрэнки Делессепс взяли у нее силой. Чаще всего обслуживала Фримэна Брауна, хозяина магазина «Брауни», где она чаще всего делала покупки, потому что Браун предоставлял ей кредит. Фримэн был старый, и пах не очень хорошо, но ебарь был еще тот, и это уже ему плюс. Шесть штрыков на матрасе в задней кладовке — его обычный предел, потом стон и чвирк. Это никогда не принадлежало к ярчайшим событиям ее недели, но утешало сознание того, что ее кредит действует, особенно, когда в конце месяца она впадала в безденежье, а Малышу Уолтеру позарез нужны были свежие памперсы.

И мистер Браун никогда не делал ей больно.

Прошлой ночью случилось совсем другое. Делессепс еще не так, а вот Картер, тот вошел в нее, едва не пробив насквозь, и, начиная с него, у нее кровило снизу. Дальше хуже: когда с себя снял трусы Мэл Ширлз, у него оказался инструмент на подобие тех, что показывают в порнофильмах, которые любил смотреть Фил, пока его интерес к кристаллам окончательно не победил в нем заинтересованность сексом.

Ширлз вошел в нее жестко и, хотя она старалась припомнить то, чем за два дня до этого занимались они с Доди, это не помогло. Она оставалась сухой, как август без дождя. Правда, пока ей там все не изодрал Картер Тибодо. Тогда появилась смазка. Она ощутила, как из нее течет что-то теплое, липкое. На лице у нее тоже было что-то влажное, слезы ринулись по щекам, затекая ей во впадины ушей. Во время бесконечного метания Мэла Ширлза она подумала, что может так и умереть под ним. Если он убьет ее, что будет с Малышом Уолтером?

И через все это проходил трескучий, как у сороки, голос Джорджии Руа: «Трахайте, ебите ее трахайте эту суку! Пусть орет!»

Сэмми действительно орала. Громко и много, тоже самое делал и Малыш Уолтер в колыбели в соседней комнате.

Напоследок они предупредили, чтобы она держала рот на замке, и покинули ее, истекающую кровью на диване, истерзанную, но живую. Она видела, как их фары мазнули по потолку гостиной и исчезли, когда они повернули в сторону города. Наконец Сэмми и Малыш Уолтер остались сами. Она ходила с ним туда-сюда, остановившись лишь раз, чтобы одеть трусики (не розовые, их она никогда больше не будет носить), промокнув перед тем влагалище туалетной бумагой. У нее были тампаксы, но сама мысль о том, чтобы что-то туда пихать, была ей отвратительна.

В конце концов, Малыш Уолтер наклонил головку ей на плечо, и она ощутила его слюну у себя на коже — надежный признак того, что он на самом деле надолго заснул. Она вновь положила его в манеж (с мольбой, чтобы он проспал тихо всю ночь), и тогда уже вытянула из шкафа коробку. «Лодочки мечты» — что-то из рода мощных транквилизаторов, она не знала точно, что именно — сначала притушили ей боль Вот Там Внизу, а потом затуманили все. Сэмми проспала двенадцать часов.

А теперь это.

Вопли Малыша Уолтера казались вспышками ярких лучей среди сплошного тумана. Она встала с кровати и, пошатываясь, побежала в его спальню, понимая, что чертова колыбель, которую Фил когда-то собрал в обдолбанном состоянии, наконец-то развалилась. Малыш Уолтер хорошенько расшатал ее в прошлую ночь, когда «помощники» занимались ею. Колыбель, ослабла достаточно, чтобы теперь, когда он начал в ней крутиться…

Малыш лежал на полу среди обломков. Он пополз к ней, с разбитого лба у него капала кровь.

— Малыш Уолтер! — вскрикнула она и подхватила его на руки. Обернулась, перецепилась о выломанную планку, повалившись на колено, вскочила и бросилась к ванной с рыдающим ребенком на руках. Открутила кран, но, конечно же, ничего оттуда не потекло: нет электричества, насос не качает воду со скважины. Она ухватила полотенце, промокла ребенку личико, увидела рану — неглубокую, хотя длинную и рваную. Останется шрам. Она вновь прижала полотенце, сильно, насколько отважилась, стараясь не обращать внимания на мучительный скулеж испуганного Малыша Уолтера. Кровь капала ей на босые ступни каплями размером с десятицентовую монету. Бросив взгляд вниз, она увидела, что ее голубые трусики, которые она одела после того, как ушились «помощники», промокли грязно-пурпурным цветом. Сначала она подумала, что это кровь Малыша Уолтера. Но на внутренних поверхностях бедер у нее тоже были потеки.
5

Ей как-то удалось на минутку удержать Малыша Уолтера от барахтанья, чтобы залепить ему рану тремя полосками пластыря с картинками из «Губки-Боба»[224] и натянуть на него свежую сорочку и последний чистый комбинезон (лозунг на нагрудничке гласил: МАМЕНЬКИН ЧЕРТЕНОК). Пока Малыш Уолтер ползал кругами по полу в ее спальне, она одевалась сама, тем временем его плач уменьшился до дряблого хныканья. Начала она с того, что выбросила в мусорную корзину окровавленные трусы и надела свежие. Потом сделала себе прокладку со свернутого бумажного полотенца и взяла еще одно про запас. Из нее все еще кровило. Не ливнем лило, но текло намного сильнее, чем в самый худший из ее менструальных периодов. И так оно лило целую ночь. Вся постель промокла кровью.

Она собрала котомку с вещами Малыша Уолтера и взяла его на руки. Он был тежелехонький, и она вновь ощутила у себя боль Вот Там Внизу: типа того, как дергает, когда съешь что-то нехорошее.

— Мы едем в амбулаторию, — произнесла она. — Ты не волнуйся, Малыш Уолтер, доктор Гаскелл залатает нас обоих. А шрамы — это ничто для ребят. Некоторые девушки даже считают это сексуальным. Я поеду как можно скорее, мы будем там мигом. — Она отворила двери. — Все будет хорошо.

Но ее старая ржавая «Тойота» находилась далеко не в лучшем состоянии. «Помощники» поленились в отношении задних колес, зато прокололи оба передних. Сэмми довольно долго не могла оторвать глаз от машины, ощущая, как ее охватывает отчаяние. Мелькнула мысль, непрочная, однако ясная — поделиться с Малышом Уолтером остатками «Лодочек мечты». Она их может растереть в порошок и засыпать в одну из тех его пластиковых бутылочек, которые он называл «мняки». Вкус можно замаскировать шоколадным молоком. Вместе с этой мыслью ей на память всплыло название одного из любимых альбомов Фила «Ничто не имеет значения, да хоть бы и имело?»[225]

Она откинула прочь эту мысль.

— Не из тех я мамаш, — объяснила она Малышу Уолтеру.

Он вытаращил на нее глаза, напомнив ей Фила, но по-хорошему: выражение, которое делало лицо ее мужа-беглеца скудоумным, добавляло ее сыночку бесхитростной обворожительности. Она поцеловала его в нос, он улыбнулся. Это была милая, родная улыбка, но пластырь у него на голове уже покраснел. Это нехорошо.

— Маленькая корректировка плана, — произнесла она, вновь возвращаясь в помещение. Сначала она не могла разыскать его рюкзачок, но потом увидела его за тем, что отныне решила называть своим «насильницким диваном». Как-то упаковала Малыша Уолтера в рюкзак, хотя ее вновь пронзила боль, когда она его поднимала. По ощущениям, бумажное полотенце у нее в промежности уже вновь стал зловеще сырым, но, посмотрев, она не увидела пятен в том месте у себя на штанах. Уже хорошо.

— Готов к прогулке, Малыш Уолтер?

Малыш Уолтер только еще крепче прижался щекой к углублению на ее плече. Иногда его молчаливость ее беспокоила — кое-кто из ее подружек имел детей, которые в шестнадцать месяцев уже тарахтели длинными предложениями, а Малыш Уолтер имел в запасе не больше десятка слов, однако не этим утром. Этим утром ей и без того было о чем беспокоиться.

Как для последней недели октября, день выдался очень теплым; небо вверху было того самого бледного из своих лазурных оттенков, и свет был как будто замутненным. Чуть ли не сразу она ощутила, как у нее на лице и шее выступил пот, и в промежности пульсировала боль, казалось, сильнее с каждым шагом, а она же их успела сделать всего лишь несколько. Сэмми подумала: может, ей вернуться за аспирином, а впрочем, не усилится ли у нее от аспирина кровотечение? Кроме того, она не была уверена, есть ли он вообще в доме.

Было также кое-что другое, кое-что, в чем она боялась сознаться сама себе: если она вернется домой, не факт, что у нее хватит силы духа выйти оттуда вновь.

Под левый «дворник» «Тойоты» была заткнута бумажка. С напечатанным сверху заголовком: Записочка от СЭММИ в обрамлении из маргариток. Листочек вырван из ее собственного блокнота. Этот факт возбудил в ней дряблую злость. Под маргаритками было написано: «Скажешь кому-то — и не только колеса тебе будут порезаны. — А ниже, другой рукой: — Наверное, в следующий раз мы тебя перевернем и поиграемся с другой стороны».

— Помечтайте, уроды, — произнесла она бесцветным, уставшим голосом.

Она смяла записку, бросив ее под спущенное колесо — бедная старая «Тойота Королла» выглядела почти такой же утомленной и печальной, как Сэмми чувствовала себя внутри, — и преодолела подъездную аллею, остановившись в ее конце на несколько секунд, чтобы постоять, опираясь на почтовый ящик. Металл отдавал тепло ее коже, солнце жгло ей шею. И ни ветерка. Октябрь должен был бы быть прохладным, бодрящим. «Это, наверное, из-за глобального потепления», — подумала она. Ей первой пришла в голову эта идея, но не последней, и слово, которое, в конце концов, закрепилось, было не глобальное, а локальное.

Перед ней лежала Моттонская дорога, пустая и безрадостная. Где-то на расстоянии мили слева от нее начинались хорошие новые дома Восточного Честера, в которые представители высшего трудящегося класса Милла — работящие папы и мамы — приезжали, заканчивая свои дни в магазинах, офисах и банках округа Льюистон-Оберн. По правую сторону лежал центр Честер Милла. И амбулатория. — Ну что, готов, Малыш Уолтер?

Малыш Уолтер не ответил, готов он или нет. Он спал у нее на плече, пуская слюну на ее майку «Донна Буффало»[226]. Сэмми глубоко вдохнула, стараясь не учитывать вспышки боли, которые транслировались из ее Низовых Окраин, поддернула на себе рюкзак и отправилась в сторону города.

Когда сирена с крыши городского совета начала короткими сигналами извещать о пожаре, она сначала подумала, что это визжит у нее в голове, крайне странное было ощущение. Немного погодя она заметила дым, но тот поднимался где-то далеко на западе. Ее с Малышом Уолтером это никак не касается… разве что, если бы появился кто-то, кому захочется посмотреть на пожар вблизи, тогда другое дело. В таком случае ее бы наверняка по-дружески подбросили к амбулатории, по дороге к зрелищу.

Она начала напевать песню Джеймса Макмертри, которая была популярной прошлым летом, дошла до слов «мы сворачиваемся без четверти восемь, это маленький город, и пива вам продать не можем» и бросила. Очень сухо было во рту, чтобы петь. Она моргнула, увидев, что чуть не упала в канаву, и даже не у той обочины дороги, вдоль которой начала свой путь. Она все время петляла по дороге, прекрасный метод, если хочешь, чтобы тебя сбили, вместо того, чтобы подобрали подвезти.

Она осмотрелась через плечо, надеясь хоть на какую-то машину. Не было ни одной. Дорога на Восточный Честер оставалась пустой, ее асфальт еще не разогрелся достаточно, чтобы мерцать.

Она вернулась на ту обочину, которую считала своей, теперь уже пошатываясь, ощущая ватность в ногах. «Пьяный матрос, — подумала она. — Что хочешь сделать с пьяным матросом с утра?»[227] Но сейчас уже не утро, уже перевалило за полдень, она проспала полдня, а, взглянув вниз, увидела, что ее штаны в промежности стали пурпурными, точно как до этого трусики, которые она с себя сняла. «Это уже не выстираешь, а у меня осталась лишь пара брюк, которые на меня еще налезают».

Потом она вспомнила, что одни брюки из той пары имеют большую дыру на заднице, и начала плакать. Слезы давали прохладу ее раскрасневшимся щекам.

— Все хорошо, Малыш Уолтер, — произнесла она. — Доктор Гаскелл нас подлатает. Все будет чудесно. Как новенькие. Хорошее, как…

И тут у нее перед глазами начала расцветать черная роза, и последние силы покинули ее ноги. Сэмми ощутила, как силы уплывают, вытекают из ее мышц, словно вода. Она опускалась, держась за единственную мысль: «На бок, на бок, не раздави ребенка!»

Лишь только это она и была в состоянии сделать. Она лежала распластанная на обочине Моттонской дороги, недвижимая, под обвитым маревом, словно июльским солнцем. Проснулся и начал плакать Малыш Уолтер. Он старался выбраться из своего рюкзака, но не осилил; Сэмми застегнула рюкзак надежно, и ребенок застрял. Малыш Уолтер заплакал еще сильнее. Муха села ему на лоб, отведать крови, которая сочилась сквозь нарисованные рожицы Губки-Боба и Патрика, потом улетела прочь. Наверное, доложить результаты своих проб в мушиной штаб-квартире и призвать подкрепление.

В траве стрекотали сверчки.

Верещала городская сирена.

Малыш Уолтер, в ловушке при своей сомлевшей матери, долго ревел посреди жары, потом затих и лежал молча, апатично водя глазами, и пот большими ясными каплями скатывался с его хороших, мягких волос.
6

Стоя перед забитой досками кассой кинотеатра «Глобус», под его истрепанным козырьком («Глобус» закрылся пять лет назад), Барби хорошо видел горсовет и полицейский участок. Его добрый приятель Джуниор сидел на крыльце гнезда копов, массируя себе виски так, словно ритмичные завывания сирены резали ему мозг.

Из городского совета вышел и трусцой побежал на улицу Эл Тиммонс. Он был в своей серой дворницкой одежде, но на шее у него висел бинокль, а на спине переносная помпа с пустым, без воды, бачком, судя по тому, как легко он ее нес. Барби догадался, что именно Эл и включил пожарную сирену.

«Иди отсюда, Эл, — думал Барби. — Как тебе такое предложение?»

С полдесятка автомобилей проехали по улице. Два первых пикапа, а третий — панельный фургон. Все три было выкрашены таким желтым цветом, что глаза резало. На дверце пикапов надписи гласили: УНИВЕРМАГ БЭРПИ. На будке панельного фургона сиял легендарный лозунг ВСТРЕЧАЙ МЕНЯ СО СЛЕРПИ В БЭРПИ. Передней машиной управлял Ромео лично. В своей обычной прическе «Дедди Кул», той спирально наверченной чертовщине. Рядом с ним сидела Бренда Перкинс. В кузове пикапа лежали лопаты, шланги и новенький глубинный насос, на котором еще были прилеплены транспортные наклейки производителя.

Ромео остановил машину возле Эла Тиммонса.

— Прыгай в кузов, партнер, — позвал он, Эл так и сделал.

Барби отступил по возможности поглубже в тень козырька старого кинотеатра. Он не хотел, чтобы его включили в число борцов с пожаром на Малой Суке; у него были дела здесь, в городе.

Джуниор не покинул крыльца полицейского участка, и тереть себе виски не переставал, так и сидел там, обхватив голову. Барби подождал, пока исчезли машины, и тогда поспешно пересек улицу. Джуниор не поднял головы, а через мгновение и совсем исчез с глаз Барби за массивным, обвитым плющом домом горсовета.

Барби поднялся по ступенькам, немного задержавшись, чтобы прочитать сообщение на доске объявлений: ГОРОДСКОЕ СОБРАНИЕ В ЧЕТВЕРГ в 19:00, ЕСЛИ КРИЗИС НЕ ЗАВЕРШИТСЯ. Припомнились слова Джулии: «Вам расхочется недооценивать Ренни после того, как услышите его публичные речи». Итак, имеем шанс вечером в четверг; Ренни будет рекламировать себя как лидера, который контролирует ситуацию. «И будет требовать себе больше власти, — произнес голос Джулии в его голове. — Бесспорно, он этого хочет. На благо города».

Городской совет было построен из бутового камня сто шестьдесят лет тому назад, и в его вестибюле стояли прохладные сумерки. Генератор был отключен; какой смысл ему работать, когда здесь никого нет.

Однако кто-то все — таки там был, в главном зале. Барби услышал голоса, два из них детские. Высокие дубовые двери стояли распахнутые настежь. Он заглянул и увидел за столом президиума какого-то худого мужчину с седой шевелюрой. Напротив него сидела хорошенькая девочка лет десяти. Между ними лежала шахматная доска; седовласый «хиппи» опирался подбородком на кулак, обдумывая следующий ход. Внизу, в проходе между скамейками, молодая женщина игралась в «классики» с мальчиком лет пяти. Игроки в шашки сидели задумчивые; женщина с мальчиком смеялись.

Барби хотел, было, отступить назад, но опоздал. Молодуха подняла глаза.

— Привет! Вам кого? — И, подхватив мальчика на руки, двинулась к нему. Шашисты тоже поподнимали головы. Секретность пошла псу под хвост.

Женщина протянула ему свободную от поддерживания мальчика руку.

— Я Каролин Стерджес. А этот джентльмен мой друг, Терстон Маршалл. Этого маленького мужичка зовут Эйден Эпплтон. Поздоровайся, Эйден.

— Привет, — сказал Эйден тихим голоском и тут же всунул себе в рот большой палец. Он смотрел на Барби круглыми, синими, немного удивленными глазами.

По проходу подбежала девочка и встала рядом с Каролин Стерджес. Вслед за ней неспешно подошел длинноволосый. Выглядел он изможденным и поникшим.

— Меня зовут Алиса Рейчел Эпплтон, — отрекомендовалась она. — Вынь палец изо рта, Эйди.

Эйди проигнорировал установку.

— Приятно с вами познакомиться, — произнес Барби. Себя им он не назвал. Фактически, у него даже мелькнула мысль, как хорошо было бы сейчас иметь под носом фальшивые усы. Но еще не все потеряно. Он был почти уверен, что эти люди не являются жителями города.

— Вы кто-то из официальных лиц? — спросил его Терстон Маршалл. — Если вы официальное лицо в этом городе, я желаю подать жалобу.

— Я здесь всего лишь вахтер, — ответил Барби, тут же вспомнив, что они наверняка видели Эла Тиммонса. Черт, наверняка даже разговаривали с ним. — Вы, наверное, знакомы с Элом, другим.

— Я хочу к маме, — объявил Эйден. — Я очень соскучился за ней.

— Мы с ним знакомы, — сказала Каролин Стерджес. — Он нам рассказал, что по приказу правительства обстреляли ракетами какую-то штуку, которая нас здесь держит, но ракеты ее не пробили, а только зажгли пожар.

— Это правда, — подтвердил Барби, но, прежде чем он успел продолжить, вновь вмешался Маршалл.

— Я хочу подать жалобу. Фактически, я хочу заявить иск. На меня напал один так называемый офицер полиции. Он ударил меня в живот. Мне несколько лет тому назад удалили желчный пузырь, и я боюсь, что теперь имею внутренние повреждения. Каролин также испытала устное унижение. Ее обзывали словами, которые унижают ее пол.

Каролин взяла его за руку.

— Прежде чем подавать какие-то иски, Терси, вспомни, у нас была ТРАВА.

— Трава! — воскликнула Алиса. — Наша мама иногда курит марьиванну, потому, что она помогает ей, когда у нее ПЕРИОД.

— О, — кивнула Каролин. — Правильно, — невыразительно улыбнулась она.

Маршалл выпрямился во весь свой немалый рост.

— Хранение марихуаны — это мелкое нарушение. А то, что они мне сделали, это уже нападение, уголовное преступление! У меня там ужасно болит!

Каролин бросила на него взгляд, в котором смешались сочувствие и раздражение. Барби вдруг понял, какие между ними отношения. Сексуальная госпожа Май встретила эрудированного господина Ноябрь, и теперь они неразлучны, в плену новоанглийского варианта «Безысходности»[228].

— Терси… Я не уверена, что суд согласится с определением мелкое правонарушение, — она извинительно улыбнулась Барби. — У нас ее было довольно много. Они ее забрали.

— Возможно, они сами же и выкурят доказательства, — сказал Барби. Она рассмеялась. Ее сиволобый бойфрэнд — нет. Он продолжал хмурить свои густые брови.

— Все равно я направлю жалобу.

— На вашем месте я бы не спешил, — произнес Барби. — Здесь такая ситуация… ну, скажем, удар в живот не будет рассматриваться как что-то серьезное, пока мы находимся под Куполом.

— Я считаю это серьезным делом, мой юный друг, вахтер. Теперь уже во взгляде молодухи читалось больше раздражения, чем сочувствия к нему.

— Терси…

— С другой стороны, хорошо то, что в этой ситуации никто не будет обращать внимания на какую-то там траву, — добавил Барби. — Может, это в масть, как говорят картежники. А как вы познакомились с этими детками?

— Копы, которые застали нас в домике Терстона, увидели нас в ресторане, — объяснила Каролин. — Хозяйка сказала, что у них закрыто на обед, но смилостивалась, когда услышала, что мы из Массачусетса. Она подала нам сэндвичи и кофе.

— Сэндвичи с желе и арахисовым маслом и кофе, — уточнил Терстон. — Больше ничего не было, даже тунца. Я ей сказал, что арахисовое масло залипает у меня в верхнем мосту, но она ответила, что у них сейчас режим экономии. Вы когда-нибудь слышали что-то более идиотское?

Барби тоже считал это идиотским, но, поскольку идея рационирования принадлежала ему, он промолчал.

— Увидев, что туда заходят копы, я была готова к новым неприятностям, — продолжила Каролин. — Но Эйди с Алисой, похоже, как-то повлияли на их разум.

Терстон фыркнул:

— Разума у них не хватило, чтобы извиниться. Или, может, я пропустил эту часть?

Каролин вздохнула и вновь обратилась к Барби.

— Они сказали, что пастор Конгрегационной церкви, возможно, найдет для нас пустой дом, чтобы мы могли пожить там, пока это не закончится. Я думаю, нам придется стать названными родителями, на некоторое время.

Она погладила мальчика по голове. Терстон Маршалл явно был менее рад оказаться в роли названного отца, но он все-таки обнял за плечи девочку и этим понравился Барби.

— Одного копа зовут Джууу-Ньер, — произнесла Алиса. — Он добрый. И милый. Фрэнки не такой хороший на вид, но он тоже был добр. Он дал нам батончик «Милки Вэй». Мама говорит, чтобы мы не брали конфет у чужих, но… — Она пожала плечами, показывая, что все теперь изменилось, все теперь иначе, похоже, этот факт они с Каролин понимали лучше Терстона.

— Перед тем они не были такими уж добрыми, — добавил Терстон. — Не были они добрыми, когда били меня в живот, моя дорогая.

— Горькие пилюли надо себе представлять конфетками, — философски заметила Алиса. — Так говорит моя мама.

Каролин рассмеялась. К ней присоединился Барби, а через какое-то мгновение и Маршалл также, хотя, смеясь, держался за живот и на свою подружку посматривал как-то неодобрительно.

— Я сходила в церковь, постучала в двери, — рассказывала Каролин. — Никто не отозвался, и я зашла вовнутрь, двери не были заперты, но внутри никого. Вы не знаете, когда вернется пастор?

Барби покачал головой.

— На вашем месте я бы взял шахматную доску и пошел в пасторат. Это сразу за углом. Пастор — женщина, ее зовут Пайпер Либби.

— Шерше ля фам, — поддакнул Терстон.

Барби пожал плечами, потом кивнул.

— Она добрый человек, и пустых домов в Милле много. У вас даже есть выбор. Наверняка, найдете и запасы в кладовках, там, где остановитесь.

Собственные слова возвратили его к мысли о бомбоубежище.

Тем временем Алиса собрала и распихала по карманам шашки, взяла в руки доску и подошла к ним.

— Мистер Маршалл каждый раз у меня выигрывает, — поведала она Барби. — Он говорит, что позволять выигрывать детям лишь потому, что они дети, это под-давки. Но я с каждым разом играю все лучше и лучше, правда, мистер Маршалл? — улыбнулась она ему. И Терстон Маршалл тоже ответил ей улыбкой. Барби подумал, что с этим разношерстным квартетом все должно быть о'кей.

— Юность имеет свои права, дорогая Алиса, — произнес он. — Но их надо приобретать.

— Я хочу к маме, — пробормотал мрачно Эйден.

— Если бы был какой-то способ с ней связаться, — сказала Каролин. — Алиса, ты уверена, что не помнишь ее электронный адрес? — И к Барби: — Их мама оставила свой мобильный в домике, это плохо.

— Горячий дядька, это все, что я знаю о ее почте, — сказала Алиса. — Иногда мама говорит, что сама была когда-то горячей женщиной, но папа об этом позаботился[229].

Каролин поглядела на своего бой-френда.

— Убираемся из этого ломбарда?

— Да. С тем же успехом мы можем перебазироваться в пасторат и надеяться, что и леди скоро вернется со своей милосердной экспедиции, в которой она, наверняка, находится.

— Там должно быть незаперто, — сказал Барби. — Или поищите под ковриком на крыльце.

— Я не посмею, — сказал Маршалл.

— Я посмею, — хохотнула Каролин. На ее смех откликнулся улыбкой мальчик.

— По-смею! — сказала Алиса и побежала по проходу, расставив руки, в одной из которых мотылялась шахматная доска. — По-смею, по-смею, пошли уже, по-смеем!

Терстон, вздохнув, отправился вслед за ней.

— Алиса, если поломаешь доску, ты никогда не сможешь у меня выиграть.

— А вот и нет! Я смогу, потому что юность имеет свои права! — сказала она в ответ. — Кроме того, мы ее сможем склеить. Идем!

Нетерпеливо зашевелился Эйден на руках у Каролин. Она опустила его наземь, чтобы бежал за сестрой, и протянула руку.

— Благодарю Вас, мистер…

— Рад был помочь, — пожал ее руку Барби и сразу же повернулся к Терстону.

Тот имел ладонь крепкую, как у рыбы живот, именно такую, которая у Барби ассоциировались с людьми, чей интеллект подавлял физическую активность.

Они отправились вслед за детьми. Перед двойными дверями Терстон Маршалл осмотрелся. Сноп притуманенного солнечного света через одно из высоких окон выхватил из полутьмы лицо этого человека, сделав на вид старше его настоящего возраста. Превратив его в восьмидесятилетнего.

— Я редактировал текущий выпуск «Лемехов», — поведал он. Голос его дрожал от негодования и обиды. — Это очень авторитетный литературный журнал, один из самых лучших в стране. Они не имели права бить меня в живот, насмехаться надо мной.

— Не имели, — согласился Барби. — Конечно, не имели. Проявите заботу о детях.

— Конечно, обязательно, — ответила Каролин, беря руку мужчины, сжимая его ладонь. — Идем, Терси.

Барби подождал, услышал, что внешние двери закрылись, и тогда пошел искать ступеньки, которые ведут в зал заседаний и в кухню. Джулия говорила, что вход в бомбоубежище оттуда.
7

Первой мыслью Пайпер было: кто-то выбросил мешок с мусором на обочину дороги. Немного приблизившись, она увидела, что там лежит тело.

Затормозив, она выскочила из машины так быстро, что свалилась и забила себе колено. Встав, увидела там не одно тело, а два: женщину и грудного ребенка. По крайней мере, ребенок был еще жив, потому что вяло шевелил ручонками.

Она подбежала к ним и перевернула женщину на спину. Молодая, знакомое лицо, но не из паствы Пайпер. Щека и лоб у нее были сильно разбиты. Пайпер высвободила дитя из сумки, и тогда прижала его себе к груди, погладила его вспотевшие волосы, он зашелся хриплым плачем.

Веки женщины отреагировали на плач и раскрылись, и Пайпер заметила, что брюки у нее промокли от крови.

— Мал Вотер, — прохрипела она так, что Пайпер четко не расслышала слов.

— Не волнуйтесь, в машине есть вода. Лежите спокойно. Ребенка я подняла, с ним все будет хорошо, — сама не зная, так ли оно будет. — Я о нем позабочусь.

— Мал Вотер, — вновь прохрипела женщина в окровавленных джинсах и закрыла глаза.

Пайпер побежала назад к машине, сердце у нее билось так сильно, что в глаза отдавало. Язык стал медным на вкус. «Бог, помоги мне, — молилась она и, неспособная больше ничего придумать, вновь повторяла: — Бог, о Боже, помоги мне, помоги этой женщине».

Ее «Субару» имел кондиционер, но она его не включала, несмотря на знойный день, да и вообще редко им пользовалась. В ее понимании это было не экологично. Но сейчас включила, и на полную мощность. Положила дитя на заднее сидение, подняла окна, приоткрыла дверцу, вновь отправилась к женщине, которая лежала в пыли, и тут же ее поразила мысль: а что, если ребенок как-то сумеет перелезть вперед, нажмет какую-нибудь кнопку и заблокируется в машине?

«Господи, я такая тупая, наихудшая в мире проповедников, когда случается настоящий кризис. Помоги мне перестать быть такой тупой».

Она бросилась назад, вновь отворила водительские двери, заглянула на сидение, увидела, что мальчик лежит там же, где она его оставила, только теперь сосет свой большой палец. Он кротко взглянул на нее и тут же перевел взгляд на потолок, словно увидел там что-то интересное. Воображаемые мультики, наверное. Его маечка насквозь промокла потом под комбинезоном. Пайпер крутила брелок электронного ключа в кулаке, пока он не оторвался от общего кольца. И тогда вновь побежала к женщине, которая уже старалась сесть.

— Не надо, — умоляла Пайпер стоя рядом на коленях, обнимая ее одной рукой. — Не следует вам, я думаю.

— Мал Вотер, — прохрипела женщина.

«Черт, я забыла о воде! Боже, почему ты позволил мне забыть воду?»

Женщина уже старалась подняться. Пайпер это не понравилось, потому что это было против того, что она знала о первой помощи, но разве был другой выбор? Дорога пустая, а позволить ей оставаться лежать здесь, под палящим солнцем, будет еще хуже, намного хуже. И, вместо того, чтобы принуждать женщину вновь прилечь, Пайпер помогла ей встать.

— Не спешите, — приговаривала она, поддерживая женщину за талию, стараясь по возможности ровнее направить ее неустойчивую походку. — Неспешно и легко дойдем, неспешность и легкость побеждает в гонках. В машине прохладно. Там есть вода.

— Мал Вотер! — женщина закачалась, выровнялась, тогда попробовала пойти чуточку быстрее.

— Вода, — подтвердила Пайпер. — Конечно. И тогда я отвезу вас в больницу.

— К черту… блатория…

Это слово Пайпер поняла и решительно замотала головой.

— Да нет. Вам надо прямехонько в госпиталь. Обоим, и вам, и вашему ребенку.

— Мал Вотер, — прошептала женщина. Она стояла, пошатываясь, со склоненной головой, волосы свисали ей на лицо, пока Пайпер открывала передние двери и, наконец, усадила ее в машину.

Пайпер взяла бутылку «Поланд Спринг» с передней панели и открутила пробку. Не успела передать воду женщине, как та выхватила бутылку у нее с руки и начала жадно пить, вода, переливаясь, капала у неё с подбородка, расплываясь темными пятнами на майке.

— Как ваше имя? — спросила Пайпер.

— Сэмми Буши.

И тут же от воды Сэмми скрутило желудок, и та самая черная роза вновь начала расцветать перед глазами. Бутылка выпала из ее пальцев на коврик под ногами, булькая, и она вновь отключалась.

Пайпер гнала, как только могла, и это у нее выходило довольно быстро, поскольку Моттонская дорога оставалась пустой, но, добравшись до госпиталя, она узнала, что доктор Гаскелл умер еще вчера, а помощника фельдшера Эверетта сейчас нет на месте.

Сэмми осмотрел и госпитализировал знаменитый медицинский эксперт Даги Твичел.
8

Пока Джинни старалась остановить у Сэмми Буши вагинальное кровотечение, а Твич ставил капельницу весьма обезвоженному Малышу Уолтеру, Расти Эверетт тихонько сидел на парковой скамейке с той стороны площади, где стояло здание горсовета. Скамейка пряталась под развесистыми ветвями высокой голубой канадской ели, и он думал, что ее глубокая тень делает его почти невидимым. Пока он не двигался, так оно и было.

Интересные вещи приоткрывались ему для созерцания.

Он был намерен пойти прямо к складскому помещению за горсоветом (Твич назвал его сараем, но длинное деревянное здание, где также хранились четыре городских снегоочистителя, было гораздо крупнее, чем это определение) и проверить, как там обстоят дела с пропаном, но тут подъехал патрульный автомобиль с Фрэнки Делессепсом за рулем. С пассажирской стороны вылез Джуниор Ренни. Пару минут они о чем-то поболтали и после этого Делессепс вновь куда-то поехал.

Джуниор поднялся по ступенькам полицейского участка, но вместо того чтобы войти вовнутрь, он сел прямо там же и начал тереть себе виски, словно у него болела голова. Расти решил подождать. Ему не хотелось, чтобы кто-то увидел, как он проверяет городские запасы топлива, особенно, если этот кто-то сын второго выборного.

В какой-то момент Джуниор достал из кармана мобильный телефон, открыл, послушал, что-то сказал, вновь послушал, еще что-то сказал и, наконец, закрыл. Снова принялся тереть себе виски. Что-то такое говорил доктор Гаскелл об этом юнце. Не о том ли, что у него мигрень? А очень было похоже на мигрень. Потому что он не просто тер себе виски, он еще и голову наклонил особым образом.

«Старается избежать света, — подумал Расти. — Наверное, забыл дома свои таблетки имитрекс или зомиг. Если, конечно, Гаскелл их ему выписывал».

Расти уже встал, собираясь, пересекая Коммонвелс-Лэйн, подойти к заднему фасаду городского совета (Джуниор явно был не в том состоянии, чтобы что-то заметить), но тут он заметил кое-кого другого и вновь сел на скамейку. Дейл Барбара, повар, которого, кажется, было возведено в полковники (как кто-то говорил, приказом самого Президента), стоял под козырьком кинотеатра «Глобус», в тени, еще более глубокой чем та, где прятался сам Расти. К тому же Барбара, это было видно, держал в поле зрения Джуниора.

Интересно.

Очевидно, Барбара пришел к тому же выводу, который чуть раньше сделал для себя Расти: Джуниор не наблюдает, а ждет. Возможно, кого-то, кто его заберет. Барбара поспешно перешел улицу и, спрятавшись от потенциального взгляда Джуниора за зданием горсовета, задержался возле его дверей, чтобы прочитать объявление. А потом зашел вовнутрь.

Расти решил еще некоторое время посидеть на том же месте. Под деревом сиделось хорошо, к тому же ему стало интересно, кого это может ждать Джуниор. Люди все еще тянулись из «Диппера» (кое-кто задержался бы там и подольше, если бы сейчас наливали выпивку). У большинства из них, как и у того молодчика, который сидел на ступеньках, головы были склонены. Но не из-за боли, догадывался Расти, а от подавленности. Хотя это почти то же самое. Тема стоящая серьезного обдумывания.

И вот появился черный угловатый пожиратель бензина, хорошо знакомый Расти: «Хаммер» Большого Джима Ренни. Он нетерпеливо посигналил тройке горожан, которые шли посреди улицы, шугнув их в сторону, как овец.

«Хаммер» остановился перед полицейским участком. Джуниор поднял голову, но не встал. Открылись двери. Из-за руля вылез Энди Сендерс, Ренни вылез с пассажирской стороны. Как это он позволил Сендерсу управлять его любимой черной жемчужиной? У сидящего на скамейке Расти брови полезли вверх. Нет, он никогда не видел никого другого, кроме самого Большого Джима, за рулем этого монстра. «Может, он решил повысить Энди от лизуна пяток до ранга своего шофера», — подумал он, но, увидев, как Большой Джим поднимается по ступенькам туда, где так и сидел его сын, Расти поменял мнение.

Как и большинство медиков-ветеранов, Расти был довольно точным внешним диагностом. Он никогда не назначал курс лечения, основываясь на этих наблюдениях, но это же нетрудно — по походке отличить человека, которому полгода назад была сделана имплантация бедра, от такого, который сейчас страдает геморроем; можно легко узнать растяжение шеи по тому, как женщина поворачивается всем корпусом, вместо того, чтобы просто оглянуться через плечо; ты можешь узнать ребенка, который хорошенько нахватался вшей в летнем лагере по тому, как он чухает себе голову. Большой Джим поднимался по ступенькам, положив одну руку себе на свой немалый живот, классическая позиция для человека, который недавно вывихнул себе плечо, или потянул руку, или и то, и другое вместе.

Итак, не удивительно, почему Сендерсу было доверено пилотировать этого зверя.

Они втроем начали о чем-то говорить. Джуниор не привставал, вместо этого Сендерс присел около него, порылся у себя в кармане и достал оттуда что-то, что блеснуло в блеклом свете дня. У Расти было хорошее зрение, но он сидел по крайней мере в пятидесяти ярдах поодаль, и он не узнал, что это за вещь. Что-то или стеклянное, или металлическое, единственное, что он понял наверняка. Джуниор положил этот предмет себе в карман, потом они втроем еще говорили. Ренни показал на «Хаммер» здоровой рукой, но Джуниор покачал головой. Потом Сендерс показал на «Хаммер». Джуниор вновь возразил, наклонил голову, и в который раз взялся обрабатывать себе виски. Двое мужчин переглянулись, причем Сендерс выгибал шею, потому что так и продолжал сидеть на ступеньках. В тени Большого Джима, что показалось Расти знаменательным. Большой Джим пожал плечами и развел руки в жесте «что здесь поделаешь». И тогда уже Сендерс встал и оба мужчины зашли в полицейский участок, перед тем Большой Джим задержался на довольно продолжительное время, чтобы погладить сына по плечу. Джуниор на это никак не отреагировал. Так и сидел, где сидел, словно решил просидеть там все свои дни. Сендерс для Большого Джима выступил в роли швейцара, придержав ему двери, а потом уже зашел внутрь сам.

Как только двое выборных исчезли в участке, из городского совета появился целый квартет: пожилой джентльмен, молодая женщина, девочка и мальчик. Девочка держала мальчика за руку, а во второй руке несла шахматную доску. Мальчик имел вид почти такой же неутешительный, как и Джуниор, подумалось Расти… и, черт побери, он тоже себе трет висок свободной рукой. Четверка пересекла Комм-Лэйн и приблизилась к скамейке Расти.

— Привет, — весело произнесла девочка. — Я Алиса, а это Эйден.

— Мы будем жить в доме, где живет пассия, — сурово сообщил малыш по имени Эйден. Он не переставал тереть себе висок и выглядел очень бледным.

— Это просто чудесно, — ответил Расти. — Мне тоже хочется оказаться в доме, где моя пассия.

Мужчина с женщиной догнали детей. Они держались за руки. Отец и дочь, решил Расти.

— На самом деле мы просто хотели бы поговорить с пастором Либби, — объяснила женщина. — Вы часом не знаете, она уже вернулась?

— Не имею понятия, — ответил Расти.

— Ну, тогда мы пойдем, подождем ее там. В пасиянате, — на этом слове она улыбнулась пожилому мужчине. Расти решил, что они, наверное, никакие не дочь с отцом. — Так нам посоветовал вахтер.

— Эл Тиммонс? — Расти видел, как Эл залезал в кузов пикапа «Бэрпи».

— Нет, другой, — уточнил пожилой мужчина. — Он сказал, что преподобная может помочь нам с жильем.

Расти кивнул.

— А этого зовут Дейл?

— Мне кажется, он так и не назвал нам своего имени, — сказала женщина.

— Идем! — мальчик отпустил руку сестрички, вместо этого схватившись за молодуху. — Я хочу поиграть в ту другую игру, о которой ты говорила.

Однако голос у него звучал скорее капризно, чем нетерпеливо. Шок средней степени, наверняка. Или какое-то физическое недомогание. Если последнее, Расти надеялся, что там что-то не страшнее усталости. Милл сейчас меньше всего нуждался во вспышке гриппа.

— Они потеряли свою мать, по крайней мере, временно, — объяснила женщина. — Мы их опекаем.

— Очень хорошо с вашей стороны, — сказал Расти искренне. — Сынок, у тебя что-нибудь болит?

— Нет.

— Горло не болит?

— Нет, — ответил мальчик по имени Эйден. Он изучал Расти своими серьезными глазами. — А знаете что? Если мы даже в этом году не пойдем никого пугать и кричать «лакомство или козни» на Хэллоуин, мне это безразлично.

— Эйден Эпплтон! — вскрикнула девочка крайне шокированным тоном.

Расти немного вздрогнул на своей скамейке, просто не мог удержаться. И тогда улыбнулся.

— Неужели? А почему так?

— Потому что нас водит мамочка, а мамочка поехала за купками.

— Он хотел сказать за покупками, — извинительно объяснила девочка по имени Алиса.

— Она поехала за квасольками, — уточнил Эйден. Он был похож на маленького дедушку — маленького, обеспокоенного дедушку. — Мне страшно идти на Хэллоуин без мамочки.

— Идем, Каролин, — позвал мужчина. — Нам надо еще…

Расти встал со скамейки.

— Мэм, могу я с вами поболтать минутку? Только подойдите ко мне.

Каролин бросила на него удивленный, настороженный взгляд, но сделала пару шагов в тень голубой ели.

— У мальчика не было каких-то судорожных проявлений? — спросил ее Расти. — Например, не бросал ли он неожиданно то, чем радостно занимался… ну, знаете, просто стоит неподвижно какое-то время… или застывший взгляд… чавканье губами…

— Ничего подобного не было, — сказал мужчина, присоединяясь к ним.

— Конечно, — согласилась Каролин, но немного перепугано.

Это заметил мужчина и, насупив свои импозантные брови, обратился к Расти.

— Вы врач?

— Помощник доктора, фельдшер, я просто подумал, возможно…

— Конечно, мы вам признательны за ваше неравнодушие, мистер…

— Эрик Эверетт. Зовите меня Расти.

— Мы признательны вам за ваше неравнодушие, мистер Эверетт, но я считаю его неуместным. Помните о том, что эти дети сейчас без своей матери…

— Они двое суток провели сами, без еды, — добавила Каролин. — Они старались сами дойти до города, когда эти двое… офицеров, — она наморщила нос так, словно от этого слова дышало чем-то гадким, — их нашли.

Расти кивнул.

— Это многое объясняет, я думаю так. Хотя у девочки вполне нормальный вид.

— Дети по-разному реагируют. А нам уже пора идти. Они уже далеко забежали, Терси.

Алиса с Эйденом бежали через парк, пиная ногами цветные кучки опавшей листвы. Алиса махала шахматной доской и кричала: «Пасиянат! Пасиянат!» во всю силу своих легких. Мальчик не отставал от нее и тоже что-то кричал.

«У ребенка просто было временное моторное возбуждение, вот и все, — думал Расти. — А остальное — случайное совпадение. И даже не так: какой американский ребенок не думает о Хэллоуине в конце октября?» Единственное что не радовало: если этих людей позже спросят, они припомнят, где и когда видели Эрика Расти Эверетта. Вот тебе и секретность.

Седоволосый мужчина повысил голос:

— Дети! Подождите!

Молодая женщина измерила Расти взглядом, потом протянула руку.

— Благодарю вас за ваше участие, мистер Эверетт, Расти.

— Наверняка, излишнее. Профессиональные комплексы.

— Вас можно полностью простить. Это самый безумный уик-энд в истории мира. Спишем на это.

— Вы правы. А если я вам понадоблюсь, найдете меня в больнице или в амбулатории. Он махнул рукой в сторону «Кэти Рассел», которую будет видно отсюда, когда осыплется остальная листва. Если листва осыплется.

— Или на этой скамейке, — улыбнулась она.

— Или на этой скамейке, да, — тоже улыбнулся он.

— Каролин! — позвал Терстон нетерпеливо. — Идем уже!

Она слегка помахала Расти — не более, чем шевельнула пальцами — и побежала догонять своих. Двигалась легко, грациозно. Расти стало интересно, знает ли Терси ту истину, что девушки, которые умеют бегать легко и грациозно, почти всегда убегают от своих стареющих любовников, рано или поздно. Вероятно, знает. Вероятно, с ним уже такое случалось раньше.

Расти смотрел, как они через площадь продвигаются в направлении шпиля церкви Конго. Потом деревья спрятали их из вида. Когда он вновь посмотрел на полицейский участок, Джуниора Ренни там уже не было.

Расти посидел еще пару минут, барабаня пальцами себе по коленям. Наконец, принял решение и встал. Проверка городского склада в поисках исчезнувших госпитальных баллонов с пропаном может подождать. Теперь его больше интересовало, что один-единственный в Милле армейский офицер может делать в здании городского совета.

0


Вы здесь » "Латинский Рай" - форум сайта латиноамериканской музыки, теленовелл и сериалов » Книги по фильмам и сериалам » Под куполом (телесериал) на основе одноимённого романа Стивена Кинга