Стены приюта пахли хлоркой и вареной фасолью. Мне было тринадцать, и я уже знал, что Бог, о котором каждое воскресенье рассказывал падре Бенито, живет где-то очень далеко, за колючей проволокой, опоясывающей наш двор.
Адольфо Вальдесу было пятнадцать. Он был высоким, сутулым, с длинными руками, которые, казалось, доставали до колен. Он объявил меня своим другом в первый же день, как меня, завернутого в серое одеяло, бросили на койку в общей спальне.
— Рикардо, — говорил он, нависая надо мной, — мы же друзья. А друзья делятся.
Он отбирал у младших монеты. Не купюры — купюры падре Бенито прятал в свой сейф. Адольфо нужны были именно монеты, тяжелая медь, на которую в лавке за углом можно было купить леденец. Он выстраивал малышей в коридоре и лениво выворачивал их карманы.
Никандро Робледо было девять. Его сестренка Луисита, бледная девочка с огромными глазами, ходила за ним хвостиком. Ей было шесть, она почти не говорила, только тихо кашляла. В тот день Никандро сжимал в кулаке что-то так сильно, что костяшки побелели. Это была монета. Я знал, что он нес ее Луисите. Вчера она смотрела на чужой леденец через стекло, и Никандро пообещал ей такой же.
Адольфо заметил его первым.
— А ну, цыпленок, что прячешь? — Он схватил Никандро за плечо.
Мальчик попытался увернуться, но Адольфо был сильнее. Он заломил руку Никандро за спину, заставив того согнуться, и ловко разжал его пальцы. На грязный пол со звоном упала монета в двадцать пять сентаво.
— Смотри-ка, — оскалился Адольфо. — На конфетку для сопливой Луиситы.
Он поддел монету носком ботинка, и та заскользила по плитке. Никандро бросился за ней, но Адольфо наступил на его пальцы тяжелым рабочим башмаком, который ему великодушно пожертвовал приютский завхоз. Мальчик вскрикнул. Я не думал. Я просто встал между ними. Мне было тринадцать, я был на полголовы ниже Адольфо, но я уперся лбом ему в ключицу.
— Отпусти его, — сказал я.
Адольфо удивился. Удивление на его лице быстро сменилось брезгливостью.
— С дороги, Сиснерос. Это не твое дело. Я учу сирот смирению.
— Ты не учишь, — ответил я, чувствуя, как дрожат колени. — Ты воруешь.
Он оттолкнул меня. Я упал на спину, больно ударившись затылком о ножку кровати.
— Старший всегда прав, Рикардо. Потому что он сильнее. Запомни это, если хочешь дожить до моих лет.
Я поднялся. Падре Бенито дремал в своей каморке, а дежурная сестра на кухне гремела кастрюлями. Никто не видел. Никандро плакал, размазывая грязь по лицу. Я подошел к Адольфо, встал вплотную и посмотрел ему в глаза. Его дыхание пахло гнилью.
— Старший прав не тогда, когда сильнее, Адольфо, — произнес я тихо, чтобы слышала только наша спальня. — Старший прав тогда, когда не отбирает у сироты. А ты — просто трусливая крыса, которая жрет своих.
Он не ударил меня. Он улыбнулся. Это была самая страшная улыбка, которую я видел в своей жизни. Он наклонился, поднял монету, подошел к Никандро, вложил ее ему в ладонь, а потом с силой сжал его кулак своими пальцами.
— Ты прав, Рикардо, — прошептал он мне на ухо. — Я запомню. И Никандро запомнит. И Луисита. Мы все всё запомним.
С того дня он затаил дыхание. Он перестал задирать меня, перестал отбирать у меня хлеб за ужином. Он просто ждал. Я тогда еще не знал, что ожидание Адольфо Вальдеса всегда заканчивается ударом в спину, когда ты меньше всего этого ждешь.
Дом дона Федерико пах деньгами. Не потом, не рыбой, как порт, не сыростью, как приют, а именно деньгами — дорогим табаком, воском для паркета и холодным равнодушием. Я видел этот дом только из-за ограды, когда бегал за пьяным молочником, чтобы выпросить у него пенку. Для Лусии Антонии Вера, которой тогда было девятнадцать, этого дома просто не существовало. Она жила внутри него, как редкая орхидея в стеклянной колбе.
Ее отец, дон Федерико, к концу шестидесятых подмял под себя половину пуэрто-риканского порта. Его сухогрузы стояли у каждого второго причала. Он был хозяином. Его жена, Алехандра Монтеверде, была ему под стать — прямая спина, ледяные глаза и привычка смотреть сквозь людей, словно через грязное стекло. Они воспитывали дочь в строгости, которая казалась мне извращенной. Лусии не позволяли излишеств, но ее лишали самого главного — права дышать тем воздухом, которым дышал город.
Главными друзьями дона Федерико за карточным столом были дон Родриго Варгас и дон Мануэль Мондрагон. Их дети, Патрисио Варгас и Леонардо Мондрагон, закончили юридический факультет. Я видел их однажды на ступенях университета — они были одеты в костюмы, которые стоили больше, чем годовая зарплата грузчика в порту.
— Я открою контору, Лео, — говорил Патрисио, щурясь от солнца. — «Варгас и Мондрагон». Мы будем брать дела бедняков. Тех, кого топчут такие, как наши отцы. Бесплатно.
Леонардо усмехнулся, поправляя узел дорогого галстука.
— Твой отец, дон Родриго, выпорет тебя тростью, когда узнает. Он хочет, чтобы ты защищал его контракты с американцами, а не права черномазых грузчиков.
— Я ничего не скажу отцу, — упрямо мотнул головой Патрисио. — Я открою контору на твое имя, на свои сбережения. А когда она заработает, когда у нас будут первые выигранные дела, он уже ничего не сможет изменить. Он будет гордиться.
— Он будет в ярости, — вздохнул Леонардо, но по его глазам я видел, что он согласен.
— Мой старик считает, что закон — это инструмент для стрижки овец, а не щит.
К ним подошла Сусанна Монтальво. Дочь еще одного «короля» побережья. Она сделала вид, что просто поправляет ремешок туфельки, но я видел, как она ловит каждое слово.
— Сеньоры студенты, — пропела она. — Мама и папа ждут вас сегодня к восьми. Обсуждение меню. До свадьбы месяц, а мы до сих пор не решили, будет ли на столе омар.
Патрисио поморщился, словно у него заболел зуб. Свадьба была сделкой между Варгасами и Монтальво, такой же сухой и бездушной, как вексель.
— Твоя будущая жена похожа на снулую рыбу, Пато, — тихо сказал Леонардо, когда Сусанна отошла. — И пахнет так же — деньгами и духами.
— Потерпи, — Патрисио похлопал друга по плечу. — Зато наши отцы перестанут делить побережье. Мне жаль, что отец выбрал за меня. Но если я взбрыкну сейчас, он лишит меня всего. Придется жениться. Ради конторы.
— Ради твоего упрямства, — усмехнулся Леонардо. — Ты просто хочешь доказать дону Родриго, что ты человек, а не его банковский счет.
Дон Федерико в это время стоял в своем кабинете на втором этаже. Он смотрел на порт в панорамное окно. Его врагом тогда был только таможенный инспектор, который брал слишком много взяток. Он еще не знал, что его главным врагом, покусившимся на честь его дочери, через пару лет станет сын человека, которого дон Федерико когда-то называл другом.
В камере пахнет плесенью, хлоркой и безнадегой. На коленях у меня сидит падре Эстебан Пенья. Он не старый, от него пахнет ладаном и дешевым табаком. Его сутана вытерта на локтях до блеска.
— Бедность, Рикардо, — говорит он, перебирая четки, — это печь. Она либо закаляет сталь, либо плавит ее в шлак. Падре Бенито говорил, что она учит либо смирению, либо ярости.
— Я выбрал ярость, падре, — я смотрю в зарешеченное окно. За ним кусок серого неба и сторожевая вышка. — А Адольфо выбрал смирение. Только он смирялся не перед Богом. Он лег под дона Федерико.
Я закрываю глаза, и запах хлорки сменяется запахом мокрой земли у колодца. Мне снова четырнадцать.
Адольфо поймал Никандро. Никандро пытался пронести в приют кусок сахара, который выменял на пойманного краба. Адольфо прижал его к стене прачечной.
— Налог, цыпленок. За проход по моей территории. — Это для Луиситы, она болеет, — пискнул Никандро. — Тем более. Сладкое больным вредно.
Я вышел из-за угла с ведром воды.
— Оставь его, — сказал я. Адольфо медленно разогнулся. Он был выше меня на голову и шире в плечах.
— Ты все еще не понял, Рикардо? Это мой приют. Мои правила.
— Приют падре Бенито, — поправил я. — И правила Божьи.
Он бросился на меня. Мы покатились по грязи. Адольфо был тяжелее, но я был злее. Я вцепился ему в волосы и несколько раз приложил лицом о край каменного колодца. У него пошла кровь из носа. Он взвыл, нащупал на земле ржавую цепь и ударил меня наотмашь по плечу.
На шум выскочил падре Бенито. Он не стал разбираться.
— Оба на колени! — крикнул он. — На горох! До заката!
Мы стояли на коленях на сухой чечевице. Мои штаны промокли от крови Адольфо, его рубашка была порвана.
— В приюте справедливость стоит синяков, падре, — говорю я сейчас, растирая старые шрамы на костяшках. — И я узнал это в тот день.
— Ты защитил слабого, — кивает падре Эстебан.
— Я просто не мог смотреть, как он их ломает. А Адольфо… он усвоил другой урок. От самого дона Федерико. «Слабых нужно не бить, Рикардо. Слабых нужно покупать». Адольфо выучил это правило лучше всех.
Адольфо покинул приют в двадцать. Устроился в порт. Благодаря своему острому языку — он умел льстить так, что люди чувствовали себя королями — он быстро нашел общий язык с доном Федерико. Стал вхож в его дом.
В порту знали: Адольфо якшается с хозяином. Грузчики обходили его стороной.
— Такой продаст за пятак, — говорил старый Мигель, смоливший самокрутку из чайного листа. — Свою мать продаст, если дон Федерико подмигнет.
Адольфо не забывал приют. Он наведывался туда раз в месяц. Собирал «дань» с тех, кто подрос и начал подрабатывать на разгрузке. Кто отказывался — того били. Дружки Адольфо, такие же шакалы, били жестоко, ломая не кости, а волю.
Однажды я вернулся в приют позже обычного. У задней калитки, в подворотне, было тихо. Слишком тихо. Я нашел Никандро у мусорных баков. Он лежал в луже. Его лицо превратилось в сплошной кровоподтек. Ребра, кажется, были сломаны.
— Кто? — я поднял его голову.
— Упал, — прошептал он, сплевывая кровь и выбитый зуб. — Сам упал, Рикардо. Не лезь. Они сказали, если скажу — убьют Луиситу. Они знают, где она работает.
— Никандро, посмотри на меня. Это Адольфо?
Он закрыл глаза. Это было красноречивее любых слов. Я тогда понял: война, которую я начал в тринадцать у колодца, еще не закончена. Она просто перешла на другой уровень.
Мне исполнилось двадцать. Приют выпустил меня в мир, вручив бумажку об окончании школы и старую библию. Мир встретил меня запахом рыбы, мазута и дешевого рома.
Я пришел в порт наниматься в бригаду. У ворот, прислонившись к «Форду» дона Федерико, стоял Адольфо. Он был одет в чистую рубашку, на пальце блестело кольцо. Он раздобрел, его лицо лоснилось от сытости.
— Сиснерос? — он прищурился. — Ты живой? Я думал, тебя еще в приюте чахотка съела.
— Работа есть? — спросил я, игнорируя его тон.
— Для тебя? — он рассмеялся. — Ты же у нас идейный. Справедливость любишь. Таким в порту хребет ломают в первый день.
Он замолчал, посмотрел на свои начищенные туфли, потом на меня. Что-то в его глазах изменилось.
— Ладно, — сказал он небрежно. — Пойду замолвлю словечко перед сеньором Монтьелем. Только потому, что мы друзья, Рикардо. Помни это.
Он зашел в контору. Вышел через пять минут.
— Сеньор Монтьель берет тебя. В мою бригаду. Я за тебя поручился. Если украдешь хоть гайку — вылетишь, и я лично прослежу, чтобы в этом порту тебе даже палубу мыть не дали.
Так я стал грузчиком. Моя бригада стала моей семьей. Матео Крус, Фелипе Ортис и Пабло Сильва. Мы работали как единый механизм: цепляли сетки с бананами, таскали ящики с контрабандным ромом, уворачивались от кранов.
Матео был лучшим. Ему было двадцать пять, он был молчалив, широк в кости и надежен, как бетонный пирс.
Адольфо работал «на побегушках». Он не таскал тяжести. Он приносил нам воду, передавал распоряжения от людей дона Федерико и постоянно что-то нашептывал на ухо бригадиру.
Однажды, в перерыве, когда мы сидели на пустых ящиках, Матео протянул мне флягу с водой. Он наклонился так близко, что его щетина коснулась моего уха.
— Не доверяй ему, — прошептал он, кивнув в сторону Адольфо, который любезничал с охранником. — Вальдесу. У него глаза бегают, как у крысы, которая ищет выход из трюма. Он продаст любого. За пятак. За улыбку дона Федерико. За обещание женить его на какой-нибудь хромой дочке лавочника.
— Он мой друг, Матео, — ответил я тогда. — Мы выросли в одном приюте. Он вытащил меня сюда.
— В приюте он отбирал у тебя хлеб, — жестко сказал Матео. — А здесь он отберет жизнь. Я просто предупреждаю. Мне плевать, но если тебя убьют, кто будет держать левый край сетки? Я один не справлюсь.
Я не поверил. Я не хотел верить. Мне было стыдно за свое приютское прошлое, и дружба Адольфо казалась мне билетом в нормальную жизнь. Я был слеп.
Лусия Антония Вера. Она приехала в машине отца, но вышла у складов, где ее быть не должно. На ней было простое белое платье, которое на фоне грязных контейнеров казалось чудом.
Она шла по пирсу, и рабочие замирали. Она была красива той дикой, пугающей красотой, от которой сохнет во рту. Она остановилась у борта баржи, где работал я. Наши глаза встретились. Она смотрела на меня так, как никогда не смотрели девочки из приюта — прямо, жадно, без брезгливости.
В ту ночь я не мог спать. Мы сидели с друзьями на перевернутой лодке, пили теплое пиво.
— Я видел ангела, — сказал я, глядя на огни маяка.
— В порту ангелов нет, только чайки и сифилис, — буркнул Фелипе.
— Я влюбился, — сказал я. — В дочь дона Федерико Вера.
Наступила тишина. Было слышно, как бьется о сваи вода. Пабло присвистнул. Фелипе перекрестился. Матео долго смотрел на меня, а потом тяжело вздохнул.
— Ты подписал себе приговор, Рикардо, — сказал он. — Дон Федерико скормит тебя акулам по частям.
— Она не такая, как они, — горячо зашептал я. — Она задыхается там, в золотой клетке. Она сказала, что готова уехать.
Это была моя главная ошибка. Доверие. Я сам принес патрон в ствол, который направил на меня Адольфо.
Мы встретились с ней у воды, за бочками с дегтем.
— Я украла ключи от машины, — сказала она, сжимая мою руку. — Отец уехал на ужин с Варгасами. У нас есть два часа. Рикардо, скажи, куда мы поедем? Я знаю только, что хочу быть с тобой.
— В горы, — сказал я, целуя ее соленые от ветра губы. — У Матео есть домик. Там нас никто не найдет. Мы переждем. А потом уплывем на Кубу. Или в Венесуэлу. К черту этот остров.
Я летел в приют как на крыльях. Адольфо сидел на капоте машины дона Федерико, попивая кока-колу из бутылки.
— Адольфо, брат! — крикнул я. — У меня новости. Такие, что порт перевернется. Я люблю ее. Дочь Вера. Мы сегодня бежим. У Матео домик в горах, он поможет.
Адольфо поперхнулся. Он медленно поставил бутылку. Его лицо, только что бывшее дружелюбным, стало пустым, как выброшенная консервная банка.
— Ты дурак, Рикардо, — сказал он тихо. — Какой же ты блаженный дурак. Домик Матео… Это первое место, где будут искать. Дон Федерико размажет тебя по асфальту.
— Не лезь, Адольфо. Это наше дело. — Теперь это мое дело, — он улыбнулся той самой, приютской улыбкой. — Ты же мой друг. Я должен позаботиться о твоей безопасности. Иди. Готовься. Я прослежу, чтобы дон Федерико не наделал глупостей.
В тот же вечер Адольфо сидел в кабинете дона Федерико. Хозяин порта пил виски и смотрел на карту побережья.
— Он придет к домику Матео Круса, — докладывал Адольфо, наливая себе содовую. — Сегодня ночью. С девчонкой. Матео — его лучший друг, он не мог не проболтаться.
— Матео Крус… — дон Федерико потер подбородок. — Хороший работник. Жаль.
— Матео не троньте, патрон, — быстро сказал Адольфо. — Он мне еще нужен в порту. А вот Сиснероса… Давайте я сам. Я знаю, как он дышит. Я подведу его под ваш удар так, что он даже не поймет, откуда прилетело. Он мне задолжал. За приют.
— Действуй, Адольфо, — кивнул он. — Но девчонка… Алехандра не переживет позора. Моя дочь не должна пострадать. Сделаем так: ты сейчас пойдешь к нему и подложишь ему пакет с белым порошком. А ночью, в порту, я устрою облаву. Его арестуют на глазах моей дочери, и она будет считать его преступником. Если все пройдет, как надо, то уже через месяц она станет твоей женой. Она не должна пострадать. Ты меня понял, Адольфо?
— Понял лучше всех, патрон, — склонил голову Адольфо. — Я выучил урок. Слабых не бьют. Слабых покупают. Или разрушают их жизнь….
Я считал его братом, падре, — отвечаю я, глядя на свои руки в наручниках. — Я сам вложил нож ему в руку. Я сам затянул петлю на своей шее, рассказывая, как сильно хочу жить. Матео был прав. Адольфо Вальдес всегда продавал всех. Просто цена на меня в тот вечер выросла до стоимости моей жизни и чести Лусии Антонии. А я, идиот, думал, что мы делим один кусок хлеба.
